Хронофаг., Название рабочее. Каменты приветствуются

[Rianna >>>]

Лирабет, точно, спасибо. Сейчас исправлю...

[Rianna >>>]

Ну, что, поехали? Править всё равно много, так что... готова к закидыванию тапками... Ну... я уже поняла, что в этом романе вообще уже не может быть идеально, так что...

Глава 8.
Кольца Сатурна.

И кольцо стирается со временем.
Овидий

– Хватит ломать комедию! – взревел Бертран, встряхнув Валентина за грудки. – Что ты сделал со Стариком, когда спёр Часы? Отвечай, мразь!
Связанный вор жалко скорчился:
– Какой старик? Отвали, урод…
– А вот этот. Узнаёшь? – Мартин подвинул своего подопечного так, что смуглое лицо оказалось как раз на уровне подбородка поднятого пленника
Голубые глаза сонно сощурились:
– Мааааальчик… Здравствуй, мальчик… А ты сколько времени сожрал?
– Чё… да чё блин… – припёртый к стенке Валентин забегал глазами, узнав ограбленного деда, и вдруг, оскалившись, заорал. – Нехрен ко мне подкрадываться! Сам виноват! По башке меня огреть хотел! А вот нехрен! Кто полезет – сам и получит!
– Вот оно что, – басовито протянул Олег. – Что ж, это всё объясняет.
– Что объясняет? – от неожиданности Бертран выпустил борта куртки вора.
– А всё, – зевнул кардинал. – Это придурок огрел Старика по башке и спёр Часы. Поэтому-то Старик потерял память и не мог ни вернуться, ни выйти на связь. Знать бы ещё, какого дьявола Ему понадобилось здесь, на земле?..
– Прекрасно, Хаос возьми! – выругался командир, долбанув кулаком по столешнице так, что чашки и ложки зазвенели.
– Поаккуратнее! – сердито обернулась Иветта.
– И что нам теперь делать? – угрюмо поинтересовался Мартин, наблюдая, как старик вдумчиво обводит указательным пальцем коричневые завитушки листьев на обоях.
«Был бы здесь МакДжи, – подумал Бертран, – он бы точно знал, что нам делать».
Он переводил обезумевший от злости взгляд то на Иветту, то на Валентина, то на Старика, не в силах ничего сказать. Ему хотелось убить людей за уничтоженный конгрегатор и покалеченного Хозяина. Хотя, какая разница! Скоро всех их ждёт смерть – да такая, которую человеческий разум и вообразить-то не в силах.
«Великий Змей ошибся… – всплыло откуда-то из памяти, и кардинал неистово сжал кулаки. – Суккуб сломала его всего за три дня!»
– Итак, до Самайна у нас три дня. О Часах можно забыть, эти двое их угробили… Старик впал в детство и не знает, кто Он. Единственный выход – вернуть Старику память.
– Угу, – кивнул Олег, – только Часы и были памятью Старика. А их, как ты выразился, угробили эти двое…
– Да, верно… – Бертран одарил Валентина ненавидящим взглядом. – Я и забыл. Однако, без конгрегатора стены кольца не укрепишь. А конгрегатор может создать только Старик…
– Который заперт в человеческом теле и все его знания вместе с памятью уничтожены, – подытожил Мартин. – Замкнутый круг. Ещё одно кольцо…

Вета кусала губы, пытаясь скрыть разочарование. Она никогда не видела его лица, только слышала голос, густой, негромкий, волнующий. И вот теперь менестрель здесь: жалкий, пьяный, исцарапанный. Удостоверение – это ведь обман. Обман, чтобы проникнуть в квартиру. Ограбить, убить… или ещё что похуже…
«Но ведь тогда он не знал, что я – это я… И… разве это его оправдывает?.. Получается, эти трое и правда защитили. Даже этот мужлан Бертран с простуженным голосом. Надо ли их так быстро выгонять?»
– Пока Старик в глухом отрубе, – гнусаво продолжал Мартин, – Великий Змей передушит всех своими кольцами. Как Джамала, Герхардта и Абдула.
– Нужно взяться за Старика, – упрямо гнул своё Бертран. – Рассказать всё с самого Начала, может, Он что и вспомнит..
– У нас нет на это времени, командир, – прогудел Олег, сложив громадные кулаки на столешнице, – на это может уйти вечность.
– А гипноз? Загипнотизировать его пробовали? – с изумлением услышала себя Вета.
Три головы, как по команде, повернулись к ней. Взгляд Бертрана выражал невольное уважение, холодные глаза сверкнули победной радостью.
– А что, братья, это мысль! Мартин, ты у нас самый чувствительный, садись, выстраивай портал. Я настрою связь с бессознательным и точкой перехода. Олег... так, Олег... мы здесь надолго, надо запастись провизией.
– Почему я? – удивился здоровяк.
– Во-первых, ты больше унесёшь, а во-вторых, у тебя единственного есть деньги этой страны и опыт общения с аборигенами. Я тебе доверяю.
Вета, тихо закипая от ярости, смотрела, как мощная фигура в сером плаще скрылась в прихожей, а затем оттуда последовал щелчок замка.
– Какого чёрта? – прошипела она, дёрнув Бертрана за рукав. – Ты обещал оставить меня в покое! Я вас накормила, всё рассказала. Что это за фокусы: «мы здесь надолго»?
Не выдержав, за брата ответил Мартин:
– Ты когда-нибудь слышала о Боге Вишну? О том, что спит на свернувшемся кольцами змее? Тысячеголовый правитель змей Шеша, чьи его кольца обвивают основание оси мира...
– Да чё за чушь? Ты ещё и обкуренный? Вы кто, сектанты?
Бертран неодобрительно покачал головой.
– Мы – серые кардиналы, хранители нашей Вселенной, что течёт во времени и пространстве. Мы служим человечеству ещё с начала времён, когда Старик призвал нас. Сейчас Его разум спит, а память утрачена, но можешь поверить мне – Он самый настоящий бог. Хозяин Времени.
Иветта перевела сумасшедший взгляд на растрёпанного деда – он сосредоточенно катал по скатерти шарики из хлеба, комично вытянув губы трубочкой.
– Древние звали Его по-разному, одни Хронос, Другие Сатурн, третьи Вишну. В годы своей молодости Он создал конгрегатор – прибор, способный собирать время. Старик придал ему вид песочных часов... Да-да, именно его вы и разбили. И теперь всех нас ждёт мучительная смерть.
– Какая сказочная чушь... – безумно улыбнулась Вета.
– Если бы это было чушью, стал бы твой дружок так убиваться? – горько усмехнулся кардинал. – Он украл его! Украл, чтобы красть чужое время и останавливать его. Чтобы пока человек замер, ограбить его, изнасиловать. Так, вор?
– Пошёл ты, – равнодушно отвернулся к стене Валентин, пряча глаза от Иветты.
Девушка осознала, что достаточно больно кусает нижнюю губу, и непроизвольно облизнулась. Слова кардинала были слишком похожи на правду.
– Время – это кольцо, – Бертран сложил ладони так, будто держал прозрачную сферу. – И мы в нём постоянно движемся. Человеческое сознание может улавливать только одно измерение, но это не значит, что время одномерно. Представь себе орбиту, по которой кружат одновременно десятки, сотни, тысячи колец. Как кольца тела огромной змеи. То есть существует не один, а множество вариантов развития событий, мириады «альтернативных реальностей». Но с течением времени кольцо истончается, образуются дыры, за которые зацепляются другие кольца. Если эти дыры вовремя не заделать – миры сольются. Представители других миров повалятся в наш мир, и не во всех вселенных всё так радужно, как у нас. Сатурн всегда отслеживал появление этих дыр, наняв для этого специально обученных людей – хронов, которые раз в году брали часы и заделывали дыры с помощью лишнего времени. Позже они стали называть себя кардиналами. А серыми – по цвету плащей, наших симбионтов-защитников. Ты понимаешь?
Иветта слушала, приоткрыв рот и ничерта не понимая. Где-то далеко-далеко, на задворках сознания эхом отдавалась информация о неминуемой гибели, но девушка видела совсем иное: льдисто-голубые, глубоко посаженные глаза, прямой нос с узкими крыльями и резко прочерченную линию губ. Сердце гулко стучало, и, осознав это, Вета густо покраснела. Припомнив, что с Сергеем Павловичем такого даже приблизительно никогда не было, она ощутила дикий стыд и опустила голову.
– Ты можешь выгнать нас. Но любая задержка может стоить жизни всем нам. Решай сама.
– Та молния... Она оттуда? Из другого мира? – сухо спросила девушка.
– Наверняка, – пожал плечами Бертран. – С каждой минутой дыры всё больше. Троих братьев уже похитили существа из соседних вселенных.
– И что... что вы собираетесь делать?
– Последовать твоему совету, что ж ещё. Без конгрегатора кольцо не укрепишь. А создать его может только Старик.
Они с Мартином сели в разных углах кухни друг напротив друга и принялись сосредоточенно крутить свои кольца в виде змей, будто настраивали радиоволны на невидимом приёмнике. Постепенно над полом, выложенным сине-белой плиткой в шахматном порядке начало сгущаться зеленоватое облако.
Вета лихорадочно тёрла виски, пытаясь вернуть в происходящее логику. Однако, подушечки пальцев снова заныли, напоминая о недавних ранках и пришлось оставить это занятие. Самый обыкновенный день за окном кухни опровергал напрочь все рассуждения кардиналов. С улицы несся визг покрышек, шум моторов и какие-то невнятные вопли. Синица в «чёрном берете» зависла перед стеклом, словно бы проверяя, нет ли чего поживиться, и упорхнула по своим делам.
«Гнать их всех надо, гнать в три шеи. Сейчас уже двенадцать, наверное. Ленке бы позвонить, узнать, что там, на Лехновке...»
– Всё это какое-то безумие...
– Не спорю, – отозвался Бертран, не оборачиваясь. – Быть может, времени нет вовсе, откуда нам знать? Может, мы существуем только здесь и сейчас.
– Но я же помню, что было до. Я помню, я знаю, что это было.
– Что есть память, как не осознание прошлого?
«Так нельзя. Это неправильно. Если так и дальше пойдёт, я начну думать, что мне нравится эта спесивая морда. Всё это добром не кончится».
И всё же она стояла, оперевшись на мойку, и смотрела – жадно, стараясь запомнить каждую чёрточку и тень морщинки.
– Я могу как-то помочь?
– У меня стойкое ощущение, что ты ко мне липнешь.
Вета отпрянула, побелев, будто её ударило током.
«Липнешь? Липнешь?!»
– У тебя комплекс недостатка отцовской любви, – бесстрастно добавил он. – Вот и липнешь ко всем, кто старше тебя.
– Липну?
– Ну, да. Как та собака у теплотрассы. Сколько лет было Сергею Павловичу?
Девушка молчала, понимая, что кардинал прав. И правда эта ранила хуже острого ножа.
– Это просто от нехватки любви отца. Это пройдёт. Поверь, я знаю, о чём говорю. Я ведь был у тебя в мозгах.
Иветта отчаянно сжала кулаки, развернулась и встретилась взглядом со скрюченным пленником, у двери.
– Может, распакуешь меня? – предложил Валентин. – Неудобно, затекло всё.
Девушка молча кивнула и вышла в комнату. Субботнее осеннее солнце обливало молочным светом два мягких кресла в накидках, угрюмый платяной шкаф, колченогий стул и собранный стол-тумбу. В углу, на разложенном диване, разметалась гостья. Склонившись, Вета машинально потрогала лоб, убедившись в том, что жар спал, и поправила сбившееся одеяло. Рука потянулась, чтобы убрать прядки, налипшие на мокрый висок, но тут же отодвинулась.
«Я так с ума сойду. С ума. Её кто-то дома ждёт».
Решив, что свет только мешает, она решительно задёрнула плотные шторы, вернув комнату во власть бархатного сумрака, и вынула ножницы из ящика в столе.
Олег скрутил пленника на совесть: несмотря на то, что руки уже заметно вспотели, запястья было бы сложно выпростать из такого толстого слоя. Едва Вета перерезала скотч, Валентин охнул, потирая затёкшие кисти и плечи, а затем икры, когда ноги обрели свободу.
– Зря ты это делаешь, – заметил Мартин, не отрываясь от едва видимого облака, сконцентрированного в центре кухни. – Боком выйдет.
– Чё ты этих уродов слушаешь, – презрительно бросил вор, расстёгивая куртку. – По ним же видно – убьют и не спросят, как звали.
Девушке почудилось, будто плеч Бертрана едва заметно просели.
– Пошли хоть поговорим, – Валентин кивнул в сторону комнаты. – Сколько не виделись...
«Никогда не виделись», – хотела парировать Иветта, но промолчала.
В полутёмной комнате он по-хозяйски упал на диван, чудом не задев спящую девочку. Хозяйка села на самый краешек, сложив руки на коленях. Как школьница. Всё шло не так, она чувствовала это. Будто с того момента, когда они увидели друг друга, нарушилось какое-то волшебное табу, запрещающее лицезреть менестрелю принцессу и наоборот.
– Неплохо тут, у тебя, – осклабился гость, стаскивая куртку.
Он подвинулся ближе и Вета поморщилась: от вора несло пόтом и перегаром.
– Что ж ты не позвала ни разу, в гости не пригласила? – осведомился Валентин, приобнимая её. – Я ждал-ждал, ждал-ждал...
Девушка вздрогнула и сбросила руку с плеча.
– Ты не такой был…
– Жизнь научила. Бери, что плохо лежит, а то возьмёт кто-то другой. А ты как раз плохо лежишь.
– Я же не вещь...
– Разве ты не этого хотела? У тебя тогда даже голос дрожал!
Вета покачала головой, не сводя с него раненого, негодующего взгляда.
– Да ладно тебе, – распаляясь, озлился Валентин, – хватит цену-то набивать! Тоже мне, недотрога...
Он легко опрокинул девушку навзничь, и, уже задирая майку, получил ощутимый удар кулаком в затылок. Обернувшись, вор с удивлением увидел длинноногого белобрысого мальчишку в розовой пижамке, который тут же зарядил ему в левый глаз. От неожиданности Валентин завопил и рухнул на пол. Поднявшись, он получил несколько резких ударов в уже пострадавшую челюсть и поставил неприятелю подножку. Парнишка навзничь упал на ковёр.
– Проститутка! – прорычал мужчина. – Развела тут блат-хату!
Вета сидела на диване с круглыми, как блюдца, глазами и совершенно ничерта не понимала. Так Бертран с Мартином и застали её, когда ворвались в зал, щёлкнув выключателем. Комнату залил бледно-золотой свет, временно ослепив напуганную девушку, что поджала под себя ноги, вора с перекошенным от злобы лицом и лохматого мальчишку лет тринадцати.

Глава 9.
Бертран. Рем.

Время - лучший учитель,
но, к сожалению, оно убивает своих учеников.
Берлиоз Гектор

Бертран онемел. Хватило одного взгляда на растрёпанную девушку, сжавшуюся на диване, чтобы по спине снова продрал ледяной ветер. Тогда он был совсем молод… тогда тоже царила осень, такая же непривычно холодная и странная, не предвещающая ничего хорошего...
Ноябрьский мистраль завыл нудно и протяжно, забираясь холодными лапами под старое пальто. Бертран поёжился и почесал гладко выбритый подбородок, безбожно натёртый жёстким крахмальным воротничком.
Церковь святого Бенедикта соседствовала с библиотекой из красного кирпича и небольшой аптекой. Обычно тёмный переулок полыхал закатным пурпуром, поэтому Бертран не сразу заметил, как у чёрного хода в храм, хихикая, обжимались двое. Влажные звуки поцелуев разносил ледяной ветер.
– Пошли прочь! – рявкнул молодой человек.
Вспугнутые влюблённые, оба мальчишки, прыснули в проулок. Диакон осенил себя крестом и проводил парочку неодобрительным взглядом.
В храме было немногим теплее, изо рта Бертрана вырвались клубы пара. Сквозь стрельчатые окна и разноцветные витражи, изображающие Христа в Гефсиманском саду, рвались последние солнечные лучи, словно копья воинов архангела Михаила. Аквамариновые, оранжевые, изумрудные, они, словно пронзали скамьи, ажурные колонны и статую Девы Марии на западном престоле, застревая в тенистых углах. Диакон задвинул засов и подул на озябшие пальцы. Паллиумы в сакристе понурились на вешалках, лишившись сутулых плеч владельцев. Повесив пальто, Бертран достал из кладовой щётку, вымел пол, затем пришла очередь ведра с водой и тряпки. Скоро колючая сутана взмокла от пота, а бледные щёки украсил румянец.
Пресвитеры уже давно дома, ужинают и пьют чай со своими жёнами, отец Антуан любит клубничный, а отец Раймон – с бергамотом. Старый сторож Мишо помер позавчера, в среду, поскользнувшись на свежем льду и свернув тощую шею. Бертран сам вызвался охранять церковь но ночам, святые отцы только радовались такому решению, потирая морщинистые руки. Они не знали, что юного диакона месяц назад за неуплату выставила на улицу квартирная хозяйка, мадам Фюи.
«В конце концов, они многого не знали», – улыбнулся служитель, проведя по густой шевелюре, словно припорошенной инеем.
Увидев на утренней мессе, что за ночь прихожанин поседел, отец Антуан не оставил этот факт без внимания. Бертран начал заикаясь, но дальше ложь полилась легко и свободно, словно он всю жизнь только и делал, что лгал. Он нёс что-то о святом Бенедикте, что привёл его в этот храм, пообещав кров и пищу, если он будет служить богу. А когда молодой человек попросил доказательств, призрак разверз перед ним геенну огненную. И было это так ужасно, что волосы встали дыбом.
Пресвитеры долго и горячо шептались у исповедальни, пока Бертран жадно уписывал горячую похлёбку. Ещё несколько часов назад он лежал в лесной яме, в которой заночевал накануне, проснувшись и заледенев от ужаса: по нему ползало не менее трёх десятков змей, привлеченных теплом человеческого тела. Парень почти не помнил, как выбрался и, дрожа, побрёл в сторону города.
Отец Антуан оставил прихожанина служкой, а отец Раймон отправил письмо прелату Бургундскому. Тот не замедлил приехать и долго пытал седого юношу, стараясь отыскать в его льдистых голубых глазах хоть один намёк на ложь. Служка отвечал терпеливо, пока не сомлел в голодном обмороке, что, конечно же, не могло не умилить пресвитеров. Было принято решение хиротосанить юношу, которому явно покровительствовал основатель храма, сам святой Бенедикт. Так церковь получила симпатичного диакона, который седой шевелюрой в сочетании с обаятельной улыбкой сумел привлечь новых прихожан и увеличить пожертвования.
Когда Бертран закончил, солнце село, наполнив храм сумерками. Христос на витраже пропал, зато физиономия Петра так налилась тьмой, будто он снова собрался предать учителя. Диакон зажёг несколько свечей и принялся чистить подставки от воска, пытаясь утихомирить суматошный стук сердца. Затем он вымыл и натёр до блеска потир, перекрестился и, взяв свечу, спустился в подвал, обгоняя по стёртым ступеням бесноватые тени.
Горячий воск тихо плакал на запястье, разделяя немой восторг диакона. Бертран нашёл её вчера, за старыми гобеленами, и несколько часов не мог оторваться, разглядывая со всех сторон и не находя изъяна. Она была прекрасна. Неведомый мастер высек божественное тело из белого мрамора, вклеив кусками розового кварца соски, ноготки и даже уголки прикрытых глаз – бездонно-агатовых, как глухая полночь, как первозданный Хаос. Полные зовущие губы алели рубинами на лице сердечком, обрамлённом водопадом волос иссиня-чёрного камня. Она застыла в позе танцовщицы, удивительно живая и настоящая. В первую ночь он опомнился лишь под утро, тесно прижавшись к полным бёдрам и обнимая тонкую мраморную талию. Вторую нараспев читал Евангелие от Марка в слепой надежде оживить. Холодная статуя захватила целиком разум и душу, он весь день изнывал от желания обнять её, собирая пожертвования на западном престоле. И лишь назойливые видения, что вдруг стали сопровождать редкие сны, пугали Бертрана. По рубиновым губам бежала чья-то тёплая кровь, и прелестница улыбалась так, что заходилось сердце, только что сдавленное страхом: а чья же кровь?..
Юноша томно вздохнул. Он никогда не видел такой красоты, да и откуда? Разве можно считать за женщин бородавчатую садистку-надзирательницу Мари в приюте, толстуху Фюи с жёлтыми прокуренными зубами или воробышка Жаннетту?
«Жаннетта, piaf…»
Ей было пятнадцать, но выглядела она младше года на два. Жаннетта проводила у храма больше времени, чем дома, но это мало кого удивляло, все знали, что отец-грузчик бьёт дочь, а мать скользнула под лёд прошлой весной, когда полоскала бельё. Бертран не жалел для неё похлёбки, вспоминая себя в приюте, но не мог не отметить, что девушка проявляет к нему интерес. Большие глаза цвета свежезаваренного чая загорались огнём при виде молодого диакона, а бледное лицо расцветало улыбкой, когда широкая ладонь проводила по светлым волосам, растрёпанным, как воробьиные перья.
Бертран вздрогнул: в центральный вход кто-то стучал. Торопливо забросав статую ветошью, он поднялся по лестнице и хлопнул крышкой подвала.
– Кто там?
– Это я, отец Бертран…
Последнее слово унёс вой ледяного осеннего ветра, но диакон и без него понял, кто за дверью. Лишь один человек называл его «отцом», нарушая церковную субординацию. Отодвинув засов и тяжёлую створку, он выставил перед собой свечку. Апельсиновый треугольник света выхватил из мрака подростка, закутанного в старую шаль. Из-под низко надвинутой вязаной шапочки, во все стороны торчали вихры светлых волос. Не долго думая, Бертран впустил девушку внутрь и опустил чугунный засов.
– Ты что здесь делаешь в такой час? И сколько тебе повторять: я не отец, а всего лишь диакон…
– Отец с Густавом премию получили, – шмыгнула разбитым носом Жаннетта. – Они там празднуют… на столе плясать заставляли…
Бертран привычно разогрел похлёбку в кладовой и нарезал хлеба, пока гостья умывалась в медном тазу. Наскоро помолившись, они разделили поздний ужин и чашку чая. Девушка даже развеселилась, когда диакон закутал её в меховой жилет Мишо и уложил на топчан.
– Ты должна уйти до рассвета, пока не явятся отец Раймон и Антуан, – погрозил пальцем юноша. – Тебе скоро шестнадцать, представь, какие слухи поползут, если тебя здесь найдут! Нам обоим тогда несдобровать.
– Не уходи, – попросила в ответ Жаннетта, моля влажным щенячьим взглядом.
Бертран вздохнул и сел рядом, но тепло сразу разморило гостью, и она заснула, по-детски приоткрыв рот. Притворив дверь кладовки, диакон начал мерить пол широкими шагами – от престола до входа и обратно. Она звала. Она требовала. И что самое ужасное – он хотел подчиниться. Сделать всё, лишь бы она хоть раз улыбнулась.
Юноша смахнул пот со лба, взял свечу и вернулся в подвал. Ветошь пала к точёным ножкам красавицы, обнажая грудь, готовую вздохнуть. Изнемогая, Бертран прильнул к алым устам, которые показались горячими и солёными. Сверху донеслись двенадцать ударов часов с городской ратуши, но суматошный стук сердца заглушил и их, так что не сразу удалось расслышать:
– Отец Бертран…
Он обернулся и побледнел. Жаннетта, растрёпанная и печальная, сама протягивала хлебный нож. Жилет и шаль она оставила в кладовке, оставшись в платье, которое ей было мало и, наверняка, жало в бёдрах.
– Жанет… – начал он, и тут видение с окровавленными губами накрыло так яростно и жестоко, что Бертран застонал.
Очи налились багровым и всё-всё-всё, кроме статуи перестало существовать. Выхватив нож, он схватил девушку за волосы и полоснул по белому горлу. Тугой горячий поток хлынул прямо в глаза, диакон зажмурился и отпустил жертву. Она почти не кричала, но добить резким ударом в сердце ума у него хватило. Смочив дрожащие пальцы в крови, Бертран мазал и мазал рубиновые губы, плечи и соски. И падая в тяжёлое забытьё, он увидел то, чего так добивался – мёртвые уста ожили, разомкнувшись в хищной улыбке, но вместо зубов или языка показалась бездна, чёрная, как грех, и бесконечная, как сам Хаос…
Юноша не знал, сколько длилась тьма, но до сознания вернулся слух. Говорили двое, один с явно восточным акцентом, второй с северным.
– Сэм, может, Великий Змей ошибся? Суккуб сломала его всего за три дня!
– Йормунганд никогда не ошибается, ты же знаешь, Джамал. Нужно дать парню шанс.
– День слияния колец миновал совсем недавно. Может, Великий Шеша ещё не пришёл в себя?
– Уроборос не может ошибиться, – вмешался третий голос, удивительно мощный и тяжёлый. – Посмотрите на его волосы, Змей сам отметил его.
– Где я? – прошептал Бертран. Перед глазами плыли разноцветные пятна.
– Почему бы тебе не спросить, где крошка Жанетта? – возмутился «восточный».
Молодой человек попытался и снова потерял сознание...
«Oh, le piaf, mon piaf******…» – мысленно простонал кардинал и вдруг понял, что произнёс это вслух.
– В чём дело? – голос Олега вернул в действительность. – Наш балбес расшалился? Ручонки распускает?
Здоровяк закрыл дверь в квартиру и, передав пакеты с продуктами Мартину, демонстративно закатал рукава. Валентин попытался дать дёру, но чтобы пробиться сквозь массивную фигуру кардинала, нужно было стать по меньшей мере призраком. Олег поднял вора за шкирку, пристально разглядывая.
– Бить-то тебя жалко, малец вон как славно навалял. Но надо.
Он быстро ткнул куда-то в область печени, солнечного сплетения и за ухом. Валентин только глухо охал и сдавленно матерился, сильно напоминая марионетку: руки бессильно повисли, как плети, голова свесилась набок.
– Выставь его за дверь. Пожалуйста, – попросила Иветта.
– Позже, с твоего позволения, – пробасил Олег, – чует моё сердце, этот поганец нам ещё пригодится. Глядишь, за три дня человека из него сделаем…
Голубоглазый мальчишка – будто брат-близнец недавней маленькой гостьи, уселся на диван, небрежно почёсываясь и с недоверием поглядывая на Валентина. Пижама едва не трещала на широкой груди, штаны достигали почти до колен, болтаясь на бёдрах.
– Ты кто? – пусто спросила Вета. – И откуда здесь взялся в моей пижаме?
– Рррем, – по-волчьи оскалился парень. – Женщин надо защищать.
– Угу, – задумчиво кивнула девушка, потирая виски.
– А особенно матерей.
– Угу...
– А твоя мама любила тебя?
Вета задумалась. Старые воспоминания отдавали болью и нежностью. А ещё мамиными духами – лаванда и роза, когда она склонялась, чтобы поправить одеяло, перед лицом всегда покачивался маленький золотой кулон в виде четырёхлистного клевера.
– Да... конечно, любила...
Затем помолчала и внезапно заговорила: торопливо, неразборчиво.
– Ты знаешь, когда я была маленькая, я страшно не любила вставать по утрам. И она... она говорила мне, что время, которое я просыпаю, собирают в мешки ольшики. И чем больше этого времени, тем быстрее они построят дорогу из своей страны. А потом вылезут из-под кровати и утащат к себе в тёмные норы... Я верила. Каждое утро рано вставала. А когда... её не стало... я наоборот сначала спать по утрам. И просыпать. Будто назло. Чтобы они забрали меня к себе. А вдруг она тоже там, у них?.. Мне иногда даже снились их норы... только это не норы, а большой замок с флагами, на стенах густой плющ, а с потолка, представляешь? Всё время лепестки сыплются!..
Она вымученно рассмеялась собственной выдумке и обернулась. Лучше бы она этого не делала, потому что перед ней снова сидела девочка: фигура стала меньше, грудь ỳже, пижама снова легла почти в размер. Римма улыбнулась и доверчиво потёрлась о плечо.
«Да по мне дурка плачет...» – тоскливо подумала Вета.
– Идём, – тяжёлая рука Олега легла на плечо. – Посмотришь, как Старик проникает сквозь пространство к Началу Начал. Да и Мартину надо помочь продукты разгрузить.
– А он? – девушка кивнула на обездвиженного Валентина, что сломанной куклой стонал в углу, опершись на стену.
– Возьмём с собой, – улыбнулся кардинал. – Надо торопиться.
Он посадил вора в углу на его же куртку, а сам занял место Мартина, который раскладывал продукты в холодильнике. Римма рвалась помочь, но девушка строго-настрого запретила, приказав забраться под одеяло и ждать её. Вета покосилась на бледного, как привидение, Бертрана, истово вращающего кольцо, и, вздохнув, оттеснила зеленоглазого хранителя. Чего только не было на полках! Банки с йогуртом, дорогущая ветчина, сыры нескольких сортов, маринованные грибы, копчёная форель, мешки шоколадных конфет, гусиные паштеты, сардельки, яйца, пельмени…
– А это что такое? – она показала две бутылки водки и бутылку мартини.
– Одна тебе, вторую по дороге подарили, – не отрываясь, бросил Олег. – Ребята у вас тут весёлые. Закурить просят, а как дашь… в зубы, так подарки дарят.
Вета пожала плечами и сунула алкоголь обратно. Хлеб и булки она убрала в хлебницу, фрукты помыла и выложила на стол в чашке. Вынув нож, она отрезала кусок банана и с аппетитом съела его.
– Кажется, всё, – напряжённо объявил Бертран. По его вискам катились бисеринки пота, голубые глаза покраснели. – Давай Старика.
«Интересно, что это он такое по-французски шептал?» – подумала девушка.
Зелёноватое облако в центре кухни сгустилось, обретя форму шара, и начало кружиться вокруг своей оси подобно планете. Однако, старика все эти фокусы совершенно не интересовали: он с видом философа-пифагорейца ковырял в носу, затем доставал содержимое и детально рассматривал в свете лампочки.
Мартин занял место Бертрана, когда тот аккуратно взял бога под руку, как своего дядюшку, и повёл к вращающейся сфере.
– Иди на глубину, в подсознание, по дорогам древности… Вспомни, вспомни всё, что было с самого Начала!
У Иветты вдруг обмерло сердце: Валентин неожиданно разогнулся в каком-то отчаянном и неуловимо быстром прыжке, цапнул нож и занёс его над Бертраном.
– Не надо! – взвизгнула девушка, совсем забыв о непробиваемых симбионтах и, понимая, что крик опаздывает, оттолкнула вора в сторону.
Лезвие сместилось от командира к старику, который тут же схватился за живот и громко застонал, осев на пол. Вета запнулась за его ноги и на какую-то долю секунды оказалась в центре бешено крутящейся сферы. Её завертело на месте, как юлу, и вдруг она пропала.
– Мать твою, выродок Хаоса! – проревел Олег, сшибая Валентина с ног тяжёлым ударом. – Не в тот час ты родился на свет!
Вор налетел на стол, и, потеряв сознание второй за сутки, сполз на пол, выронив окровавленный нож. Мартин упал на колени перед стенающим стариком, всё ещё не веря в происходящее. Дрожащими пальцами он жал на пуговицы, включая режим лечения, затем расстёгнул плащ и накрыл им страдальца.
– Свяжи этого ублюдка, Олег… Посмотри, что он наделал… Нужно было убить его… Что будет, если Он умрёт, а?
Здоровяк склонился над богом, оставив сферу, очертания которой начали понемногу бледнеть.
– Нет, Олег! – крикнул Бертран. – Я должен вернуть её, держи точку входа открытой столько, сколько сможешь!
Он прыгнул в искривлённое пространство, понимая, что не успевает: девушка уже далеко, крик её уносился с каждой секундой.
---------------------------------------------
****** О, воробышек, мой воробышек… (франц).

Глава 10.
Иветта. Старые долги.

«Иветта, Лизетта, Мюзетта, Жанетта...»
«Соломенная шляпка», текст Б.Окуджава

«Это сон. Сон. Как давно я не видела этих снов… Какая нежная музыка!»
Длинный стол, уставленный блюдами и кувшинами, уходил в даль светлой широкой залы. Гости в бархатных беретах, склоняли головы, качая перьями, едва взгляд падал на них, дамы приветственно кивали высокими причёсками, снова принимаясь за болтовню и пищу, как только она отворачивалась. Красивые девушки с распущенными волосами в длинных платьях подливали вино, подносили тарелки.
С невидимого потолка непрерывно сыпались розовые лепестки, не долетая до столешницы, они растворялись, зато пол был устлан ими в три слоя. Мутный воздух сладко благоухал цветами. Вета повернулась вправо и увидела с десяток музыкантов у каменной стены, густо увитой плющом. Зелёные кафтаны непривычного покроя сочетались с шутовскими колпаками и лёгкими кожаными сапожками. Руки ловко орудовали скрипками, лютнями, губы – флейтами.
Пурпурный лепесток мягко спланировал на колени, присоединившись ещё к нескольким в складках длинного белоснежного платья. Босые ступни холодили гладкие деревянные ступени. Вета попыталась встать, чтобы оглядеться, но её остановила чья-то рука:
– Не вставай. Гости могут подумать, что ты чем-то недовольна.
Голос принадлежал мужчине слева, что восседал на высоком деревянном троне. Густые чёрные волосы до плеч украшала золотая корона, на широкой груди, облечённой в изумрудную рубашку, покоился тяжёлый медальон.
– Ты кто? – удивилась она, разглядывая бледное скуластое лицо, бороду и сверкающие, словно звёзды, глаза, что переливались то синим, то зелёным.
– Царь Ольши, – широко улыбнулся он, показывая крупные белые зубы. – Я вижу, тебе скучно. Эй, музыканты! Сыграйте-ка что-нибудь весёлое!
И тут же грянула такая задорная разухабистая мелодия, что Вета с трудом удержалась, чтобы не пуститься в пляс, как некоторые гости – кавалеры выскочили из-за стола и принялись кружить дам по залу, образуя пары, цепочки, хороводы.
– Где это я? Как я сюда попала? – забеспокоилась девушка, оглядывая своё шелковое платье с длинными рукавами и ощупывая пушистый венок на голове.
В памяти мелькала только кухня, отведённый нож, вскрик старика и провал… куда-то в холодную воду, как тогда, на озере… и чьи-то руки несут куда-то… свет…
– Я вижу, ты голодна, – царь хлопнул в ладоши, и тут же тоненькая девушка протянула широкий поднос с печёной птицей, обложенной яблоками и виноградом.
– Мне бы домой… – пробормотала Вета, отодвигая предложенную пищу. Такое странное гостеприимство настораживало.
– Хочешь обидеть нас? – нахмурился государь, сведя чёрные брови. – Сядь и отведай, повара постарались на славу.
Видя, что гостья никак не решается, служанка взмолилась:
– Останьтесь, хоть на минуточку! Мы так ждали Вас, так ждали!
Голос девушки был таким искренним, обволакивающим, что Вета уступила и села обратно, на трон, угостившись кроваво-красным яблоком.
Царь довольно улыбнулся.

Когда пространство перестало выкручивать, словно мокрое бельё, что отжимает прачка, Бертран рискнул открыть глаза и тут же рухнул на поляну, залитую оливковым светом. Высоченные сосны чередовались с могучими дубами, закрывая полуденное, отчего-то мрачное небо. С разлапистой ели, затрещав, вспорхнула сорока.
– Идём, – сипло прокаркал кто-то рядом.
Поднявшись, Бертран увидел сгорбленную старуху, закутанную в настолько тонкую ветошь, что сквозь дыры виднелось дряхлое тело. Белые космы, закрывающие сморщенное лицо, из-под капюшона небрежно вырывал ветер.
– Ты кто? Ведьма?
– Торопись, рыцарь, – ответила бабка, – с минуты на минуту царь поднесёт ей кубок с зельем. А потом будет поздно. Ступай за мной.
Кардинал поспешил за шустрой старухой, ныряющей между стволами с приличной скоростью. Они достигли опушки леса, где светлела просека, и остановились. Спустя мгновение на широкой проплешине появился босой дровосек в старой грязной рубахе и серых портках. Бросив на траву верёвку и сняв с плеча тяжёлый топор, он примерился к небольшому платану, поплевал на ладони и принялся рубить. Бертран так и смотрел бы на него, если бы старуха не ткнула его в бок, кивнув головой на фигуру, что высилась в тени, опираясь на вековую сосну, и задумчиво разглядывала крестьянина. Незнакомец вдруг вышел на свет и легонько толкнул шершавый ствол. По всему лесу раздался оглушительный треск, свист, но дровосек, даже обернувшись, не успел отпрыгнуть в сторону – ему придавило ноги. Просеку огласил мат и вопли боли, страдалец силился приподнять тяжеленное дерево, но ничего не выходило. Прождав минут десять, пока у жертвы иссякнет надежда, фигура подобралась ближе, оказавшись богато одетым чернобородым мужчиной в золотой короне.
– Что, голубчик, не повезло тебе, сегодня? – деловито поинтересовался он у крестьянина, наклонившись над ним.
– Добрый господин, помоги, сделай милость! – взмолился мученик. – У меня жена дома на сносях, пропадёт ведь одна-то… А я уж не забуду, Ваша милость, дичи Вам к празднику наловлю! Ох, больно-то как!.. Только помогите…
– Далась мне твоя дичь, человек, – вздохнул богач, поцокав языком, и навалился всем весом на сосну, вырывая у страдальца новые стоны. – Поклянись своим родом, что отдашь мне то, что дома у себя никогда не видал. Иначе лежать тебе здесь до ночи, пока лисицы да барсуки не явятся…
После нескольких минут раздумий лесоруб согласился, очевидно, решив, что женщина на сносях не станет бегать по соседям или в город за новой вещью. Едва заполучив согласие, «благодетель» сделал вид, что напряг все силы, приподнимая дерево, и выпуская крестьянина из опасной ловушки. Осмотрев целые ноги, дровосек поднял голову, чтобы поблагодарить незнакомца за спасение, но никого не увидел. Торопливо перекрестившись, он поднял верёвку, топор и заковыял домой.
– Держись за меня, – хрипло посоветовала старуха и Бертран опасливо ухватился за костлявое плечо.
Лес тут же слился по краям в две изумрудные сверкающие полосы, остановившись на самом краю, где раскинулась крохотная деревушка в десять дворов, едва озаренная рогатым месяцем. У ворот покосившегося дома, в окнах которого горел свет, столпились соседи, мужчины одобрительно хлопали по плечу бледного ещё дровосека, пыхтели трубками и громко смеялись. Вдруг дверь скрипнула и на пороге появилась полная краснолицая женщина в чепце. Отерев вспотевший лоб, она шумно выдохнула и громко объявила:
– Девочка!
– Девочка… – эхом отозвался дровосек, и лицо его расплылось в нездоровой улыбке облегчения, больше похожей на оскал. – Девочка…
– Держись. Пойдём ещё через шестнадцать лет, – глухо пробормотала старуха, и в её голосе кардиналу послышалась давняя затаённая боль.
Следующим пейзажем открылся песчаный берег широкой полноводной реки, залитый полуденным солнцем, телега с дровами, прикорнувшая на обочине узкой дороги, и семья из трёх человек. Бертран без труда узнал постаревшего лесоруба, и теперь с интересом рассматривал его жену и дочь: сгорбленная светловолосая женщина в переднике, с усталым лицом и синяками под глазами, и прелестная девушка в изношенном сером платье, явно маленьком, с мечтательным взглядом и аккуратной шапочкой золотистых волос.
– Мюзетта, дочка, набери воды, да зайди подальше, чтобы чистая была, – крикнул дровосек. – А ты, Марта, сполосни мою рубаху, вся в пыли. Не дело в город грязным ехать.
Улыбнувшись, девушка взяла с телеги баклажку и бросила взгляд на кусты вереска, где стояли старуха и кардинал. Бертран вздрогнул, инстинктивно подавшись назад, но бабка остановила его, пробубнив:
– Тихо. Моя дочь нас не видит. Это прошлое. Иди за ней, сам всё увидишь…
Они по колено зашли в реку вслед за Мюзеттой, оставив позади её мать, полощущую мужнину рубаху в мутных илистых потоках. Вдруг вода вокруг бёдер девушки слегка забурлила, показались руки в изумрудных рукавах, уцепившиеся за подол холстяного платья, потянули вниз, на дно. На визг женщина бросилась со всех ног. Схватив дочь подмышки, она потянула её к берегу, что было сил.
– Жак! Помоги, Жак!
Бертран обернулся на дровосека. Тот истово крестился, не сходя с места и неразборчиво шепча молитвы. Кардинал перевёл взгляд обратно: борьба шла нешуточная, из глубины на мгновение выглянула недовольная чернобородая физиономия и тут же ушла под воду, дёрнув испуганную девушку вниз сильнее. Однако, в какой-то момент матери удалось с силой рвануть дочь на себя и оттолкнуть на мелководье.
¬– Беги, Мюзетта…
Это были её последние слова: речные руки крепко обхватили лодыжки женщины и мгновенно утащили на дно. Выпачкавшись в иле и песке, девушка выползла на берег и горько разрыдалась, закрыв лицо грязными ладошками. Внезапно река забурлила снова, из волн по пояс поднялся разгневанный бородатый мужчина в дорогом изумрудном кафтане и закричал, грозя лесорубу:
– Счёт не закрыт, Жак! Не закрыт, слышишь?! Добром или силой – я получу ребёнка из твоего рода!
– Незачем дослушивать, – прошелестела старуха, смахивая непрошеную слезу. – Идём в твоё время, рыцарь...
Руана, скованная толстым льдом, сверкала под солнцем морозным утром, и у путешественников во времени изо рта вырывался пар. Они встали на берегу, где теснились старые кирпичные дома, а из редких труб валил чёрный столб дыма. По скользким деревянным мосткам осторожно пробиралась женщина с корзиной белья подмышкой, следом ступала закутанная в старую шаль четырнадцатилетняя девочка в вязаной шапочке, низко натянутой на лоб. Она тащила мешок с мылом и щётками.
– Жанетта! – дёрнулся вперёд Бертран, но замер, понимая, что ничего не может изменить. Сердце колотилось глухо, мощными ударами отдаваясь во всём теле.
Мадам Бурре намочила две простыни, одну вручила дочери, вторую принялась методично намыливать сама. Они о чём-то шутили между собой и едва слышно посмеивались, а кардинал тоскливо подумал о том, что тогда воробышек улыбался чаще. Девушка наклонилась над прорубью и опустила бельё в воду, чтобы смыть грязь, жир и мыло. И вдруг что-то потянуло ткань вниз, Жанетта вскрикнула, сжав скользкие края, и упала на лёд. Раздался громкий треск, белая корка начала лопаться и мадам Бурре, в ужасе отбросив стирку, протянула руки вниз:
– Хватайся! Скорее!
Девочка не успела встать, как из воды высунулись всё те же мужские руки в изумрудных одеждах и крепко сжали её ноги в изношенных ботинках, дёрнув вниз.
– На помощь! Анри, на помощь! – истошно завопила мать, прыгнув на ломающийся лёд.
Она легла животом на гладкую поверхность, намертво вцепившись одной рукой в сваю, а второй в рукав платья дочери.
– Давай! – скомандовала она. – Цепляйся за меня и ползи по мне наверх!
Жанетта совсем онемела от страха, но с каждым рывком в воду, судорожно вцеплялась в пальто матери. Стиснув зубы, женщина медленно, но верно отодвигала девочку от проруби, больше не тратя сил на крик. Она совсем не удивилась человеческим пальцам, мёртвой хваткой давящим тонкие лодыжки. Оставив сваю, мадам Бурре принялась разжимать чужие руки. Они были сильны, словно железные тиски, но материнская любовь сильнее – победно выдохнув, удалось расковать эти клещи. Постепенно они менялись местами: дочь влезла на мостки, женщина подкатилась к треснувшей лунке.
– Давай, мама, – Жанетта, дрожа от холода, протянула вниз сухую простыню, – хватайся… я вытяну…
Мадам Бурре обернулась, выдавила из себя жалкую улыбку и резко скользнула под лёд. От отчаянного крика девочки, казалось, лопнут барабанные перепонки – так она надрывалась, молотя кулачками по обледенелым доскам.
– Я не знал… – шептал Бертран, – если бы я только знал…
– А теперь туда, откуда ты пришёл… – пробормотала старуха и снова пространство по краям слилось в бесконечные белые полосы с воплем маленькой Жанетты, что так и звенел в ушах.
Оранжевая походная палатка рядом с красной «шестёркой» выделялись ярко на фоне утреннего леса и берега озера, словно заранее грозя непоправимой бедой. Бабка и кардинал замерли прямо над водой, всего в двадцати метрах от людей. Вета в жёлтом купальнике казалось ещё совсем юной, угловатой. Тонкие руки разрезали синие волны плавными взмахами, золотистые волосы потемнели, намокнув на затылке.
Её мать, словно что-то почувствовав, вышла из палатки, наскоро поправляя чёрный, будто траурный, купальник. Она торопливо рассекла озёрную гладь и поплыла к дочери сильными, быстрыми гребками. Уже догоняя, женщина увидела, как дочь окружают буруны маленьких водоворотов.
– Назад, Вета! Назад!
Девушка обернулась, набрала в грудь воздуха и послушно поплыла в обратную сторону. Видя, что вода за ней продолжает странно пениться, мать ускорила темп и начала подталкивать дочь вперёд, к берегу.
– Зачем? Что такое? – заволновалась Иветта.
Но та, ни говоря ни слова, поднырнула под неё и понесла на себе, как дельфин раненого пловца. Вета решила, что это шутка, однако, мать вдруг пошла на дно. Девушка нырнула, и, видя уходящее вниз тело, попыталась погрузиться следом, но воздуха не хватило.
– Папа! Папа! – кричала она, оказавшись на поверхности. – Папа!
Бертран имел возможность наблюдать, как долго она опускалась в глубину, всплывала, звала отца, вдыхала и снова окуналась. Раз за разом, упрямо, отчаянно, посинев от холода и безнадёжных попыток.
– Больше матери она не увидит никогда, – проскрипела старуха, – а вот нам надо бы. Идём.
Хмурый кардинал привычно сжал сухое плечо и спутники опустились на тёмное дно озера, распугивая косяки рыб и редких выдр. Звуки здесь разносились дольше и глуше, предметы расплывались от лёгких волн. Стоя среди плоских камней, Бертран видел, как тот же самый бородач, ни капли не изменившийся за годы и столетия, исходил от злобы, прохаживаясь перед бледной утопленницей в чёрном купальнике взад и вперёд.
– И ты! – гордое лицо перекосило от ярости. – И ты посмела! Она принадлежит мне по уговору! Но ты заплатишь… Ты станешь служить мне, выполняя самую чёрную работу! А когда она попадёт ко мне, сама приготовишь напиток любви. Ты подашь ей кубок своими руками, и первым, кого она увидит, отведав его, буду я!
– Это лесной царь, – пояснила, наконец, старуха, даже не удосужившись повернуться. – Благодаря ему, я давно мертва, и только дух мой скитается по его бессчетным владениям. Как видишь, ни одна мать не смогла отдать ему своё дитя…
– А отцы?
– Отцы всё знали. Он нашёптывал им денно и нощно, пока не приходило осознание, что девушка уже принадлежит царю. Потому они и не могли простить дочерей за гибель жён… Как ты забросил мою прапрапраправнучку в такие дебри памяти, я не знаю, и знать не желаю. Но знай: он не вправе забрать её, ибо за неё отдала свою жизнь её мать. Сейчас она у него во дворце гостит. И с минуты на минуту он угостит её любовным зельем, выпив которое…
– Да где дворец-то?! – не утерпев, выпалил Бертран.
– У тебя за спиной, – удивилась бабка. – А если выпьет… Рыцарь!.. Убежал…

В зале заметно стемнело, однако, лепестки продолжали порхать, подобно мёртвым бабочкам. Воздух наполнился крупными светлячками и уже не казался таким благоуханным, а давил на виски приторными ароматами. По стенам метались причудливые тени, и при одной попытке представить их владельцев бросало в дрожь. Яблоко оказалось безвкусным, как пучок травы, и Вета отложила его на стол. Музыка стала громче, ритмичнее, разнузданнее, превратившись в какую-то какофонию, гостей прибавилось, они отплясывали совершенно незнакомые, но какие-то откровенные, танцы. Дамы визжали и неистово прижимались к кавалерам, а те влажно целовали их в губы. Венок и белое платье всё больше настораживало и беспокоило.
– Я пойду, – девушка встала в очередной раз, но царь твёрдо положил руку на её кисть на подлокотнике.
– Окажи нам честь, пригуби вина.
– Я не знаю, кто вы, где я и почему, – возразила Вета, – а Вы всё ещё говорите загадками. Я ухожу, хватит.
Ольши поднялся, взял её за руки и заглянул в глаза:
– Всего глоток, и можешь идти на все четыре стороны. Я прошу тебя.
Девушка заколебалась. Крупные зубы царя в темноте казались ей острыми клыками, в уголках его век затаились тени, превращая лицо в череп с чёрными провалами.
– Обещаете?
– Конечно! – улыбнулся Ольши и скомандовал, – вино!
И, не отрывая глаз, протянул руку вправо. Вета почти проследила взгляд, но царь шагнул вперёд, заслонив спиной того, кто передал ему золотой кубок.
– Пей, дорогая гостья, пей, – круглая чаша оказалась у самых губ.
– Пей… пей… пей! – эхом вторили все гости, что замерли, остановив танцы и музыку. – Пей! Пей! Пей!
Девушка испуганно оттолкнула царя, но он ловко схватил её затылок и дёрнул за волосы. Голова Веты опрокинулась, из горла вырвался вскрик, который Ольши тут же заглушил вином, опрокинув кубок и заливая белое платье. Проглотив большую часть, она закашлялась и вырвалась, выбив чашу из рук государя. Сосуд ударился о ступени трона и со звоном покатился по каменному полу. В зале послышались возмущённые крики, будто кто-то бесцеремонно расталкивал гостей.
– Посмотри на меня… посмотри…
Иветта подняла глаза и увидела кардинала, что возник перед царём за секунду до этого. Хранитель тяжело дышал, будто пробежал стометровку, ветер растрепал седую шевелюру.
– Бертран… Бертран… – шептала она, не находя слов от щемящего чувства в груди. Сладкое вино всё ещё оседало в гортани, будя невыразимый восторг от льдистых глубоких глаз и широких плеч.
– Человеческий выродок! – понимая всю неизбежность катастрофы, взревел разъярённый Ольши и выхватил из ножен уже поднесённый слугами длинный меч. – Ты всё испортил!
– Идём, Иветта, – бросил кардинал, поворачивая её спиной к трону так, чтобы убрать из поля зрения заколдованную мать, по бледному лицу которой текли немые слёзы. – Мы здесь загостились.
Разгневанный царь обрушил меч ему на спину, но кардинал даже не дрогнул: симбионт, как обычно, принял страшный удар на себя.
– Она моя! Она наша! – государь дёрнул Вету за запястье, притянув к себе, и сжал шею железными пальцами.
Венок свалился, девушка, хрипя, пыталась разжать жестокую клешню, но ей не хватало сил, приходилось вставать на цыпочки, чтобы не задохнуться.
– Ты забрал её мать, – хмуро бросил Бертран. – Долг отдан.
– Она наша, рыцарь, отступись, – обрекающе покачал головой государь. – Сделка совершена!
– Я, серый кардинал, вечный слуга Уробороса, признаю эту сделку ничтожной! – гневно ответил Бертран. – Ты всё подстроил, старый бес, я видел! И нет правды в твоих словах!
– Посмотри на нас! Посмотри! – закричал Ольши, и от голоса этого задрожали стены. – Мы гибнем, вырождаемся! Время пожирает нас...
Бертран увидел, как на коже царя и всех его вассалов вздутыми венами проступили иссиня-чёрные морщины, налились и лопнули, брызнув во все стороны красным и вонючим. Иветта закричала, когда щёки обагрились тёплой жидкостью, платье из белого стало кровавым. Она из последних сил пыталась освободиться, повиснув на мёртво сжатой кисти.
– Нам нужна её кровь! – взревел лесной государь, и все подданные эхом отозвались ему: – Нам нужна её кровь! Кровь! Кровь!
И тогда сильный и уверенный голос перекрыл все вопли, воцарившись единым в парадной зале:
– Я, младший диакон церкви святого Бенедикта, изгоняю тебя, нечистый дух, со всеми твоими полчищами и скопищами! Во имя и властью Господа нашего Иисуса Христа: будь ты искоренен прочь во искупление драгоценной крови Божьего Агнца. Отныне и впредь не смей преследовать и беспокоить этот род.
И тишина окутала тронную залу. Не сыпались больше лепестки, стол и яства обратились в труху, онемел лесной царь и все его подданные, став теми, кем им быть и полагалось – изогнутыми деревцами ольхи. Лёгкий ветер разносил серую пыль – музыкальные инструменты и зелёный плющ со светлячками.
Бертран шагнул к полузадушенной Иветте, всё ещё закованной в деревянные тиски, и одним ударом сломал гнилое дерево. Она рухнула на пол, заходясь сухим кашлем, и он помог ей подняться.
– Уведи меня отсюда, уведи, – прошептала Вета, порывисто прижавшись к хранителю.
Они вышли через высокую каменную арку навстречу песчаному озёрному дну, кое-где устланному пучками водорослей и тины. Где-то далеко-далеко наверху тонкими золотистыми лентами колыхались солнечные лучи.
– Попробуем вернуться, – вздохнул Бертран, расстёгивая плащ. – Я не знаю, выдержит ли симбионт двоих, но сейчас всё зависит от тебя. Думай о своём доме, постарайся представить его, как можно чётче.
– Мы ведь сможем вернуться? – дрожа, спросила Вета, устраиваясь под плащом на груди кардинала. – Мы ведь не останемся здесь навсегда?
– Давай, – скомандовал хранитель, нажимая пуговицы, как клавиши, что тут же застёгивались. – Вообрази свою кухню: вилки, ножи… сковородки…
Вета закрыла глаза и сконцентрировалась. Сердце, стучащее прямо под ухом одно время сбивало, навевая мысли, совершенно далёкие от дома, но потом удалось настроиться под его ритм: ту-ду, ту-ду, обои-бежевые, цветы-коричневые, кран-протекает, холодильник-бьётся током, две-табуретки, стул-шатается, пол-шахматы… белый-синий… синий-белый… кап-кап – вода из крана… ту-ду, ту-ду – его сердце…

И простите меня, если что не так...

В конце поста - Иветта и Валентин. Бертран, как и остальные пока не проявился... Естественно, читатель видит всех иначе и моя точка зрения никак не обязана совпадать с читательской...

Сообщение отредактировал Rianna - 26-11-2009, 12:35

Присоединённые файлы
 __________________________26_11_2009___13_31.jpg ( 153.5кб ) Кол-во скачиваний: 218
 __________________________26_11_2009___12_28.jpg ( 75.37кб ) Кол-во скачиваний: 193

[Лирабет >>>]

Конечно, шлифовать много чего нужно. Куча мелких неровностей типа "штаны достигали почти до колен" - тут либо "доставали до колен", либо "достигали колен". Пущщай полежат главы недельку-другую, дозреют аки помидоры на подоконнике, а там приходи да готовь из них салат "Версия дополненная и улучшенная"...

[Rianna >>>]

Бертран. Чёрно-белый, по-моему, даже лучше,чем цветной...

Присоединённые файлы
 __________________________09_12_2009___12_54.jpg ( 127.67кб ) Кол-во скачиваний: 255
 __________________________09_12_2009___12_53.jpg ( 208.22кб ) Кол-во скачиваний: 260

[Rianna >>>]

Глава 11.
Хронофаги.


Сяду ль утром за бумаги,
Молотком ли застучу –
Лезут в двери хронофаги,
Как чахоточный к врачу.
Тянут речи, как резину,
Им визиты – что бальзам,
Лезут, лезут, образины,
Как паломник к образам.
Входит гостья молодая,
Вслед за ней спешит другая.
Та купила пять ужей,
Та сменила пять мужей.
Утешать мужей спешу;
Чем кормить ужей, пишу.
Всем я должен рассказать,
Как зачать иль не зачать.
Только ложку суну в рот -
Входит новый обормот.
Хронофаги, хронофаги –
Лезут в бровь и лезут в глаз.
Отменить вас нет отваги –
Я и сам один из вас.
«Хронофаги», Виктор Фет
(написано совместно с Р. А. Дановым)

«Богом быть легко… – злился Валентин. – Всё твоё, бери, что хочешь: бабы, деньги…А человеком? Опять маяться, с копейки на копейку перебиваться, стелиться перед этими дурами, которые всё равно не дадут…»
Он то и дело сглатывал слюну: похмелье мучило жестоко, высушивая всю глотку и мозги. Желудок то и дело подло подбирался к горлу, норовя вывалить переваренный эскалоп вперемежку с пельменями на пол. В голове неистово грохотали молоты, эхом отдаваясь в ушах и многострадальной челюсти. Судя по тому, как вывернуло руки и ноги, лысый снова связал его, только на этот раз бельевой верёвкой.
«И врезал, ублюдок… Господи, как врезал… У него не кулаки, а паровые молоты…»
Но и это досаждало не так сильно, как то, что она заступилась за своего седого французика.
«Жизни своей не пожалела. Значит, любит. Вон как млела, пока он чё-то там про вселенные зачёсывал. Дура… Дура и есть».
Когда она вдруг растворилась в воздухе, он, конечно, струхнул немного, а когда и лягушатник провалился, совсем дар речи потерял. Потом Олег этот со своими кулачищами… Валентин пошевелил челюстью и выдохнул от тупой боли.
Старика разложили на полу, опасаясь переносить в комнату. Под тело подложили одеяло, под голову краденую куртку, свёрнутую в ком, сверху накрыли плащом, который (мужчина мог бы поклясться в этом) едва уловимо пульсировал. Кривоносый в серой, как весенние сумерки, рубашке и таких же брюках, ежесекундно проверял глубокую рану, ероша короткие чёрные волосы на затылке. Олег сидел неподвижно, как изваяние Церетели, уставившись в невидимую точку, где недавно крутилась сфера, и держал пальцы на кольце, словно на пульсе.
Валентин ещё подумал о похмельных глюках, когда на полу, выложенном шахматной плиткой, прямо из воздуха закапало грязной водой. Замычав, пленник попытался отползти от возможной угрозы, пусть даже ближе к этим двум уродам в сером и вонючему бомжу.
– Э… Э! Ээ!
Кухня как-то болезненно исказилась, отдавая зелёными точками и рыбным запахом, и на цветной пластик шмякнулось нечто большое и грязное. Валентин запыхтел, изо всех сил норовя забиться под стул или табуретку. Серые наконец-то заметили «новоприбывшего» и удосужились обступить его, аккуратно разворачивая, словно новогодний подарок. Куча тряпья застонала, переворачиваясь на спину и раскинув ручищи по всему полу.
«Лягушатник…» – с отвращением подумал Валентин, узнавая ненавистный профиль и мокрые седые волосы.
Бертран с трудом сел и закашлялся.
– Куда вас Хаос носил? – тихо спросил Мартин, разглядывая бледное лицо и опустелые глаза командира.
– Да куда… – начал кардинал и громко закашлялся, выплёвывая воду, – куда только нас не носило… И над водой, и под водой… Вета… Вета!
Нажав на пуговицы, он распахнул вздувшийся плащ, открывая взгляду недвижимую девушку в сыром длинном платье, безвольно скатившуюся на пол.
– Подонок! – зло выкрикнул из угла Валентин. – Ты убил её!
Бертран бросил на него только взгляд и перевернул Иветту лицом вниз, чтобы вылить воду. Пришлось пару раз нажать на грудину, но жидкости вышло совсем мало. Положив бездыханную на спину, кардинал зажал ей нос и сделал несколько глубоких вдохов в холодный рот.
– Дыши же, дыши!
Он не сразу понял, когда искусственное дыхание перешло в долгий поцелуй, но совсем не задумался, а стоило ли на него отвечать. Тонкие руки обвили его шею, он бережно поднял Вету, придерживая за спину. Ни один суккуб не смог бы вложить столько чувства, столько теплоты и…
– Командир… мы вам не мешаем? – как бы невзначай спросил Мартин.
Бертран открыл глаза и обвёл взглядом кухню. Олег смотрел с понимающей ухмылкой, Валентин с нескрываемой ненавистью, Старик улыбался.
– Какие новости?
– Невесело, командир, – вздохнул Мартин. – Дыр становится всё больше. Похоже, хронофаги начали пожирать нашу оболочку. Слишком много у них выкачал этот голодранец, – хранитель кивнул на вора. – Теперь им мало обычных людей, они почуяли вкус внешнего кольца…
Вета медленно открыла глаза, не отводя взгляда от груди кардинала.
– Хронофаги? Это ещё кто?
– Предлагаю поесть, – буркнул Олег. – А после ужина устроить дискуссию. Мы донельзя вымотаны, симбионты тоже. Залечивать смертельные раны и держать почти сутки порталы, это, знаете ли...
Девушка поднялась, с недоумением глядя в окно: на улице вовсю расползались лиловые сумерки, перемешанные с ядовито-желтым светом фонарей:
– Сколько сейчас времени?
– Полвосьмого, – ответил Мартин, глядя куда-то на кольцо.
– К чёрту всё, – глухо заявила Вета. – Надо смыть всю эту дрянь.
И прошлёпала в комнату. Римма сидела, сложив ноги по-турецки, на аккуратно застеленном диване и вполголоса молилась. Увидев девушку, она вскочила и порывисто её обняла, прижимаясь лицом к мокрому животу.
– Надо было взять меня с собой, – шептала девочка. – Я бы помогла.
– Шшшш. Всё хорошо.
– Бертран не всегда будет рядом. А я буду.
Вета гладила спутанные пряди, ощущая волну небывалого покоя.
«Ну, позвоню я сейчас в милицию, отвезут её... или его в отделение, посадят в детскую комнату или, хуже того. В интернат отвезут... Ночь, холодно, одиноко, кругом злые, чужие люди... Всё это может подождать до понедельника. Отпрошусь на полдня и найду родителей…»
– Ты меня не бросишь?
– Ну, о чём ты говоришь? У тебя родители где-то, своя мама. Ждёт и волнуется...
– Ты – моя мама, ты!
– Не говори ерунды. С родителями иногда ругаются. Но это не повод, чтобы... в общем, не повод.
– Я умру, если ты меня отдашь, – грустно пробормотала Римма. – Ни одна мать не отдала, а ты отдашь...
– Что?
– Так, ничего...
– Есть хочешь?
– Неа.
– А я голодная, как волк. Сейчас душ приму и приготовлю что-нибудь.
Выходя из ванной в бордовом махровом халате и с тюрбаном полотенца на голове, она наткнулась на Бертрана.
– Можно и нам… всем душ принять? – словно нехотя, попросил он. – Симбионты конечно, многофункциональны, но не настолько. Мы возместим.
– Всем сразу? – коварно улыбнулась Иветта, но тут же приняла серьёзный вид, глядя, как вытягивается его лицо.
Она выдала им свежее полотенце и, повесив своё сушиться, переоделась в чёрные спортивные брюки и жёлтую футболку с эмблемой «Siemens». Впрочем, кардиналы управились быстро: пока кипел чайник, порозовевшие и чисто выбритые Бертран и Мартин вернулись в кухню, а Олег остался помогать старику и чистить ванную.
Девушка щёлкнула выключателем и лица вмиг потеплели охряным, уютным светом, бросая по углам коричневые оттенки. За окном окончательно и полновластно разлилась чернильная мгла, в которой изредка пролетали крупные хлопья снега.
– Снег в октябре? – изумилась Вета, прильнув к холодному стеклу.
– Это ещё цветочки, – буркнул Бертран. – Ягодки впереди...
Оторвавшись от небывалого зрелища, девушка вытащила из морозилки замороженное куриное филе, а из шкафа банку с рисом.
– Я помогу, – командир кардиналов подошёл, едва касаясь плеча. – Что делать?
Она окинула скептическим взглядом его расстёгнутый плащ, под которым темнела такая же серая строгая рубашка, и протянула обледенелый пакет, разделочную доску и нож.
– Кубиками, пожалуйста.
Вета промыла рис и замочила его в глубокой металлической тарелке.
– Со мной что-то происходит… – едва слышно вдруг выдавил Бертран. – Я не могу себя контролировать… Сердце заходится, а в голове только ты…
– Ну, что ты, это ведь комплекс, – передразнила девушка слова, не так давно и так небрежно брошенные им. – Ты всё время был один, а теперь, оказавшись в тесном обществе с дамой, ощущаешь потребность в чувствах…
– Ты что, мстишь мне? – тихо удивился кардинал.
– Видит бог – да! – гневно встряхнула она пышной шевелюрой. – Я не такая дура, какой ты меня себе представляешь. У меня ещё оставались на языке капли того зелья!
– Так тот поцелуй…
Вета молчала, тяжело дыша и пытаясь сдержать слёзы. Пальцы до боли вцепились в края сотейника. Чтобы прийти в себя, она поставила сковороду на плиту и зажгла газ.
Олег, блестя лысиной под лампочкой, усадил благоухающего мылом старика на табурет к окну. Омытый дед горделиво подергивал головой, отчего благородно расчёсанные и уложенные седины струились на покатые плечи. Однако, тревога не покидала его: длинные узловатые пальцы всё время обшаривали лоскутный плащ, безуспешно отыскивая часы.
– Нету времени... жрут время... всё сожрут... – изредка причитал он.
– Поправился, – с облегчением вздохнул Мартин. – Сколько энергии на лечение ушло...
Вета засадила его чистить лук и морковь, высыпала мясо в раскалённый сотейник и прошептала Олегу, косясь на Валентина.
– Ты уверен, что он здесь ещё нужен?
Вор лежал, прикрыв тусклые серые глаза, изображая полное безразличие. Его выдавал только цвет лица: бледно-землистый, со шрамом, налившимся лиловым.
– Не переживай... Моя вина, я не уследил. Это был последний инцидент. Я обещаю и лично прослежу. А пока мальчик наказан. Мальчик будет сидеть в углу. У меня к нему есть пара вопросов.
Кухня наполнилась пряными и острыми ароматами, когда Иветта добавила морковь, луку и специи. Кардиналы скрестили мечтательные взгляды на парующем сотейнике, но хозяйка отдала приказ накрывать на стол. Стало ещё теснее, когда явилась Римма. Она уверенно уселась напротив старика и сложила из пальцев замысловатую фигуру. Глаза бога изумлённо округлились, он почесал длинный нос и ответил крестом из перекрещенных указательных. Девочка покачала головой и приложила мизинец к среднему, а безымянный к большому.
– Как глухонемые, ей-богу, – заметила Вета.
Едва Олег успел нарезать хлеб, груднику и сыры, а Мартин разложить корнишоны по тарелкам, как вдруг погас свет.
– Это ещё что такое? – удивилась девушка. – Первый раз за четыре года...
– Не трать времени, – из темноты ответил Бертран. – Свечи есть?
– Да, в шкафу. Мне бы кто посветил...
Рядом что-то негромко щёлкнуло и от плаща командира полилось мягкое серебристое сияние. Бертран поднял руку вверх, осветив щурящиеся лица, и Вета нащупала на полке парафиновые цилиндры. Плов приготовился как раз, когда кардиналы зажгли две свечи, поставив их рядом с бутылками. Девушка даже расстроилась, когда симбионт перестал мерцать: мужчина казался охвачен неземным пламенем, совсем, как ангел.
Кухня превратилась в одну из комнат средневекового замка, маленькую, словно созданную для интриг и тайн. По каймам тарелок, как одержимые, метались тени, высветляя дымящийся рис. Кардиналы приладили широкую доску из ванной на табуреты, изобретя скамью. Хозяйку усадили рядом со стариком и Риммой, которые с явным недовольством отвлеклись от непонятных игр в фигуры. Ловко разлив водку по кружкам, за неимением рюмок, а мартини для Веты в кофейную чашку, Олег густо пробасил, вспугнув робкое пламя:
– За знакомство!
Опрокинув стаканы, гости принялись за плов и нарезки. Ужинали молча, устало опустив плечи, переживая всю сумбурность дня и, очевидно, смущаясь пленника в углу. Однако, спиртное и вкусная пища постепенно раскрепощали, лица растекались в улыбках, глаза заблестели. Ощущение причастности к некой тайне усилилось, сплотив всех за одним столом.
– Итак, – начал Олег, наливая по третьему разу, – хронофаги. Что мы знаем о хронофагах?
– Вампиры, – уголком губ улыбнулся Бертран. – Пустышки.
– Что не мешает им быть людьми, – гнусаво продолжил Мартин. – Скользкие пиявки, присасывающиеся к вам, но требующие вместо крови, что легко восстанавливается, ваше бесценное время. Время, которое раз утерявшись, обратно не вернёшь.
– Отгадай, – предложил Вете Олег, дирижируя огурцом, – почему в мире не сделано так много талантливой работы? Хронофаги. Не дают сосредоточиться и осмыслить, вечно отвлекают, шумят, куда-то тянут, придумывают кучу причин и ненужных занятий... Кстати, замечено ускорение времени в присутствие хронофага, даже если он молчит.
– Ну, так, а что такое тогда, по-твоему, время? – удивилась девушка. – Разве его не хватит на всех?
– Это возможности. Упущенные возможности, которые спёрли. Ты могла встретить хорошего мужика, получить повышение на работе…
– Да откуда? Откуда ты знаешь, что это всё могло быть?
– А откуда ты знаешь, что не могло?
Вета задохнулась от невозможности парировать убийственным аргументом и презрительно фыркнула.
– Ну, и чушь!
– Время, как и здоровье – практически невосстановимая ценность, – назидательно покивал Мартин. – Поверь, вычислив в своём окружении пожирателей времени, имеет смысл как можно меньше общаться с ними. А по возможности – вообще свети все отношения на нет. К счастью, хронофагия – не вирусное заболевание. Но при общении с хронофагами иногда и «здоровыми» людьми перенимаются повадки хронофагов.
– А что насчёт пустышек? Разве люди могут быть пустыми?
– Ещё как, – вступил Бертран. – Поэтому-то они и жрут чужое время – они всегда голодны, как и всякие вампиры. Не способны ничего давать, только брать, брать и брать. Не умея жить своей жизнью, хронофаг пытается жить чужой, пожирая время и саму жизнь.
– Но хуже всего, когда человек – сам себе хронофаг, – вздохнул Олег и задержал дыхание, превозмогая икоту.
– Это как?
– А вот так... ик!.. ой... СМИ, Интернет, мессенджеры, блоги, ик... игрушки. Это общение. Новости... Снятие стресса. Но только до того, ик!.. ох... пока они не начинают пожирать время впустую. И здесь... ик!.. очень важно не врать самому себе и осознавать, вставая из-за компьютера, что ты превратился в хронофага... ик... а не делать вид, что контролируешь ситуацию, и сам хотел быть изнасилованным...
Давясь от смеха, Вета протянула ему кружку воды.
– Бросивший возлюбленный – вообще мощнейший хронофаг, – как бы невзначай заметил Бертран. – И время отнял, и пепелище оставил...
Девушка замерла с куском колбасы, надетым на вилку.
– Нам всем нужен здоровый сон, – командир устало провёл по влажной ещё шевелюре. – Сейчас девять. Как командир, я буду дежурить первым, в полночь на часах Мартин, с трёх до шести – Олег. В семь попробуем ещё раз открыть портал.
Кардиналы кивнули: оба они клевали носом.
– Олег, ты был снаружи. Доложи обстановку.
– Есть, – густо пробасил тот, подавляя раздирающий зевок. – Обстановка обычная – криминогенная. Власти безуспешно пытаются скрыть информацию по молнии, ударившей в районе Лехновки, где уничтожено три здания. Пожар локализован, очаг оцеплен, но толпу на тот момент по слухам сдерживали с трудом... Волнения... Да, волнения есть, расти будут с каждым часом, психов и здесь хватает. Особенно после дождя из лягушек в спальном районе и явления золотого Будды троим беременным...
– Ты не против, – Бертран повернулся к Иветте, – мы заночуем на полу комнаты?
– До понедельника оставайтесь. А потом – чтобы глаза мои вас не видели, – солгала она.
Пока Мартин грузил грязную посуду в мойку, Олег убрал в холодильник тарелки с нарезками и проверил, крепко ли связан Валентин.
– Слышь, лысый, – хрипло предложил вор, – отпусти, денег дам. Много.
Кардинал упёр руки в боки и усмехнулся:
– Кончай мерить свободу деньгами, парень. Иначе когда-нибудь и тебя так измерят.

Римму Вета уложила на диван к стене, на другом краю пристроился старик – его едва уговорили снять затасканный плащ, под которым оказалась сине-белая рубаха да короткие штаны странного покроя. Кардиналы уснули прямо на ковре, девушка хотела предложить хотя бы покрывало, но Бертран успокоил её:
– Симбионт обеспечит и тепло и мягкость. Они создавались для самых тяжёлых условий.
Квартира, наконец, затихла, погрузившись во тьму. Лишь пленник на кухне невнятно взмыкивал и шумел, но командир категорически запретил оставлять для него свет. Мартин во сне свистел носом, Олег вёл мощные басы, а бог врывался в промежутки тонким дискантом. С улицы неслись редкий визг шин да чей-то запоздалый смех. Толстая свеча оплывала на столе, в старом оловянном канделябре, разделяя Бертрана у окна и Вету в кресле. Она долго сверлила мужской профиль болезненным взглядом, отсчитывая секунды тиканьем настенных часов, и он наконец повернулся:
– Слушай, есть у тебя какая-нибудь связь с внешним миром? Телевизор? Радио?
Вета покачала головой и достала из сумки мобильник. Бертран встал за спинкой, ожидая, пока загрузится браузер, показывая обычную сводку новостей:
«Мистические явления над Россией»
«Дождь из лягушек в Демидовске»
«В Сиднее пробудился Ктулху!»
«Лос-Анджелес разгромлен ангелами»
– Отшельничаешь, значит?
Девушка кивнула и повернулась к нему вполоборота. Взгляды встретились, и кардинал сглотнул, словно пытаясь удержать разбушевавшееся сердце. Тени от пламени свечи залегли глубоко в морщинах на лбу и Вета импульсивно протянула руку, чтобы разгладить их.
– Тебе бы от меня подальше держаться, – хрипло пробормотал Бертран. – Да я не могу...
– И не надо...

Сообщение отредактировал Rianna - 29-01-2010, 15:46

[Rianna >>>]

Ммммм... Ладно. Говорят, читают этот роман. Раз так, выложу.

Глава 12.
Ночная вахта. Конгрегатор.

Объясните теперь мне, вахтёры,
Почему я на ней так сдвинут.
«Вахтёрам», Бумбокс.

Вета чувствовала, что сошла с ума, но, как ни странно, ощущение это нравилось. Будто наружу вышла, наконец, она настоящая, обычно скрытая жёсткими рамками условностей и правил. Стыд на удивление не мучил, наоборот, грело ощущение неимоверного счастья, что именно Его она и ждала всю жизнь, такого сильного и надёжного.
Ночной Демидовск за окном, наконец, стих, несмотря на дождь из лягушек и нежданный снег. Свеча давно погасла, по сонной комнате сквозь толстые шторы крались оранжевые пятна света уличных фонарей, золотя две фигуры в широком кресле. Светлые пряди Веты разметались на широкой груди в серой рубашке, закрыв лицо, тонкие руки обвили мужскую шею. Настенные часы громко тикали в такт биению сердца любимого: тик-так, ту-ду, тик-так, ту-ду.
«Как быстро летит время. Уже скоро вахта Мартина... Мне бы сейчас те песочные часы, – мечтала она, – остановила бы время. Навсегда».
Бертран молчал, изо всех сил пытаясь сосредоточиться и вслушаться в шорохи на кухне и за окном. Глаза безбожно слипались, по всему телу раскатилась сладостная нега, словно из него вытряхнули все мысли и заботы, оставив блаженную пустоту. Руки, обнимающие спину и плечи девушки, предательски подрагивали. Женщины у него не было никогда. После Посвящения Али как-то спросил, какой из способов любви брат предпочитает. Бертран буркнул нечто невразумительное, вроде того, что его вера против подобной скверны, и тут же густо покраснел, осознав, что брякнул заученное по инерции. МакДжи сам принимал теоретический экзамен, на котором седовласый юнец без запинки рассказывал о том, что Уроборос поощряет секс, ибо мужчина накапливает энергию, чтобы наполнить ею женщину. Благословенно всё, что приносит радость и удовольствие. Всё иное же – домыслы узколобых ханжей.
Али тогда понимающе кивнул и спустя месяц предложил прогуляться по иранскому кварталу Эль-Шахаз. Восточная луна, словно огромная сахарная голова, плыла среди сиропа вечернего неба, изредка утопая в лиловых тучах. Узкая Кашанская улочка вилась, как мелкие бороды местных – затейливо, круто, змеясь серпантином от центра к окраине. В знойном воздухе неподвижно висела вонь помоев, которую вдруг начали облагораживать тонкие ароматы кориандра и пачулей. Одноэтажные дома с шершавой, растрескавшейся на солнце, глиной наощупь были тёплыми, будто чьи-то сухие ладони. За одной стеной уныло тренькали басовитые струны тара, за другой надрывался младенец.
Беспокойство подкралось, когда за очередным углом забелел двухэтажный дом утех, весь в плюще и розовых кустах. Неумолчный стрёкот цикад оглушал, сбивая сердце с привычного ритма, он перекрывал даже негромкую музыку, что неслась изнутри. В этой трескотне будто слышался чей-то шёпот, но Бертран не подал и виду. Али сверкнул в темноте белозубой улыбкой и толкнул тяжёлую дверь.
Небольшой дворик с фонтаном посередине освещали масляные фонари, сея тусклый шафранный свет на мощные буковые брусья. Из комнат повсюду несся заливистый женский смех, унылые звуки тара, топот босых ног. К Али подбежал гладко выбритый хозяин, блестя плешью с феской на затылке, поклонился и пригласил в общий зал, не переставая сыпать частыми восточными согласными. Бертран с трудом воспринимал перевод симбионта: тяжёлый аромат роз в глиняных кадках душил, сбивал с ног.
– Что предпочтёшь, брат, – предложил Али, – китайскую нежность или арабскую чувственность?
Кардинал отрывисто кивнул, опасаясь, закричать, чтобы заглушить ненавистный шёпот, что царапал нервы. По лбу кипятком катился пот.
Смуглый иранец засмеялся, что-то ответил хозяину и тот, подобострастно кланяясь, повёл их на второй этаж. Ступени запели, вклинившись в хор цикад и дополнив общую какофонию. Муаровые занавески, подброшенные ветром, колыхались, словно злые духи, обманно скользили по лицу. Всю дорогу Али рассказывал какой-то длинный анекдот, смысл которого неизбежно ускользал, как угорь в сети марсельского матроса. И когда плешивый владелец распахнул одну из многочисленных дверей, Бертран увидел внутри, на ярко-алом диване, женщину, закутанную по самые глаза в полупрозрачный плащ и хеджаб. Она медленно встала и подошла, чтобы пригласить гостя. Время замерло и лишь гетера под грохот обезумевшего сердца двигалась ближе, ближе. Груди её упруго раскачивались под тканью в такт шагам. Густо насурьмлённые агатовые глаза приказывали, требовали, повелевали, и едва Бертран смог вырваться из их плена и повернуть голову влево, фонарь осветил бледное девичье лицо.
– Отец Бертран...
На террасе стояла Жаннетта и безуспешно пыталась зажать широкую резаную рану на шее, но только размазывала по груди кровь. Струйки покрыли чёрной паутиной всё платье, стекая на гладкий пол дома утех. Али что-то кричал, что – не разобрать, будто он далеко-далеко.
– Прости меня, прости, – просипел Бертран, но его просьба потонула в издевательском смехе суккуба.
– Там... под водой... была моя мама, да?
Кардинал с трудом вернулся в реальность, чтобы выдержать её прямой взгляд. Память подсказала слова отца Антуана: «Не трусь говорить людям правду. Лгать – значит, не уважать их». Кардинал вспомнил, как неблагородно обманул пресвитеров с историей своих седин и ответил:
– Да.
Вета опустила голову.
– Не переживай так. Она теперь далеко. Волею божьей мы освободили её душу.
– Я хотела увидеть её ещё раз. На прощание, – помолчав, добавила она.
Бертран затих. Последний раз он говорил с девушкой около двухсот лет назад, может, больше. Жаннетта не пришла в этот раз, суккуб тоже. Он искупил свою вину.
«Mea culpa...******* Двухсотлетний девственник стал мужчиной».
Часовая и минутная стрелки слились в тесных объятьях, подобно им, и Бертран рывком поднялся, оставив задремавшую Иветту в кресле. Растолкав Мартина и дождавшись в его зелёных глазах осмысленного выражения, кардинал привычно отчитался, перейдя на шёпот:
– За время дежурства в мире зафиксированы заметные разрушения в Австралии, Северной Америке и здесь. Амплитуда выросла на двадцать процентов на сутки, периоды стабильности всё реже. Проникновение составляет около тридцати пяти процентов. И всё время растёт...
– Хреново... В смысле есть, – опомнился и сонно козырнул Мартин.
– Приказываю дальнейшее наблюдение за очагами и сбором статистических данных. Ну, и пленник, конечно.
– Есть.
Бертран вздохнул и устроился на полу. Потёртый коричневый ковёр ещё хранил тепло братнего тела, но мужчина всё-таки включил режим мягкости и обогрева. Симбионт тихо взмуркнул и заработал. Кардинал всегда поражался гениальности изобретения Сатурна: живая, быстро регенерирующая ткань, оболочка из непробиваемого сплава, регулируемая термозащита, переводчик, рация, спальный мешок с разными уровнями мягкости, да ещё и телепат. Такой костюм мог создать только бог. Чан как-то обронил, что всех возможностей симбионтов не знает никто, даже МакДжи. К Старику с этим соваться было бесполезно, он никогда не придавал значения деталям. Он даже думал и выражался общими фразами, навроде: «Судьба – кольцо».
«Cesaris Cesari, Dei Deo»********, – подумал Бертран.
Ещё какое-то время кардинал вслушивался в сопение Мартина, а потом заснул, как убитый. Ему снилась исполинская луна на зеленовато-чёрном небе, налитая белым светом, как молоком. Пленник, юный, худой и ободранный стоял на склоне серебристого холма, наигрывая на бамбуковой флейте. Заколдованная мелодия чаровала, звала к себе неумолимой страстью и теплотой. И привлечённый ею летел вокруг луны бесконечный змей Уроборос с лицом Старика. А в низине белой бабочкой танцевала Вета.

Валентин глухо застонал в темноте: затекшие конечности безбожно ныли. Похмелье раскалило затылок добела, отбивая в висках дикий ритм. Но даже сквозь шум крови в ушах он слышал негромкие голоса и знакомые шорохи в комнате. С досады хотелось помереть. Нет, сначала провалиться на месте, а потом помереть. Резкая вспышка света заставила зажмуриться. На шахматный пол упала массивная тень. Краем глаза вор зацепил круглый подбородок, нос картошкой и лысину.
– Где учился?
– С чего ты взял, что я учился?
– Да разве бы она на тебя тогда посмотрела?
Неохотно буркнул:
– Физмат...
И, немного помолчав, добавил:
– А ты чё, спецназовец? Или так, мусор?
– Батюшка, – серьёзно ответил Олег. И широко улыбнулся, – бывший. Вот, до кардинала повысили. А учил один японский бодзу. Хороший мужик, строгий. Зелёный чай шибко любил... Похмеляться будешь?
– Не, – Валентин опустил глаза. – Мне бы в сортир...
– Пошли. Руки развяжу, ноги пока нет. Сам понимаешь.
Кардинал встряхнул его одним рывком, но затёкшие ноги не желали стоять. С трудом обретя равновесие, Валентин оперся на широкое плечо в серой рубашке и запрыгал к двери санузла. Олег поколдовал с узлом и пленник, потирая запястья, торопливо ввалился в уборную.
Спустя десять минут вор появился на пороге с довольной улыбкой, которая тут же угасла при одном взгляде на мощные руки надзирателя, сложенные на груди.
– Вязать будешь?
Олег молча подставил плечо и доставил Валентина к столу, приглашая сесть на табурет. Предчувствуя неладное, пленник сложил локти на стол и с недоверием уставился на здоровяка, что поставил перед ним тарелку с хлебом, сыром и колбасой, а рядом кружку, в которую плеснул водки.
– На вот, похмелись. Лучше станет... Да и поешь, проголодался ведь...
Валентин, не раздумывая, опрокинул кружку, поморщился и сразу же закусил слоистым бутербродом. Олег молча подвинул корнишоны и фрукты, и, облокотившись на столешницу, терпеливо наблюдал за тем, как жадно подопечный поглощает пищу.
– Что тебе Старик-то сказал? – спросил он, наконец.
– Да ничего...
– Как так? А за что ты его тогда?
– Да я... Колпаку был должен, – путано начал вор, зажав в руках кусок грудинки, словно опасаясь, что его сейчас отнимут. – Много, столько старухи в сумках не носят... Ребята его меня обработали. А дед этот подкрался... Я и подумал – вернулись...
Олег с минуту вглядывался в шрам на лице пленника, а потом прокомментировал:
– Так только в романах бывает.
И, немного подумав, прибавил:
– А не врёшь?
Валентин устало помотал головой, громко хрустя огурцом и подтягивая к себе тарелки с грудинкой и сёмгой.
– Как зовут-то хоть тебя, отрок?
– Валет... Валентин.
– Наелся?
– Развяжи ноги. Развяжи, а? Боишься?
– Опасаюсь, – серьёзно ответил Олег. – Всё бы ничего, да последние мозги ты при виде её теряешь. Негоже.
– Она со мной должна была быть, – сердито буркнул Валентин.
– Должна? – усмехнулся кардинал. – Да женщина по одной своей природе никому ничего не должна. Эх, ты... Так ты и взгляда-то её никогда не получишь. Если любишь – сделаешь для неё всё. Для неё, не для себя. Чтобы она счастлива была. Понял?
Вор угрюмо молчал. Здоровяк принялся развязывать тугие верёвки.
– А заняться чем думаешь? Если выжить удастся.
– Положенец новый появился. Надо бы к нему наведаться. Отметиться, присмотреться. Профессор, – хмыкнул Валентин, потирая затёкшие руки.
– Почему профессор?
– В очках, говорят, такой интеллигентный. И жлобов на ура раскидывает.
– На ура, говоришь, – Олег задумчиво поскрёб чисто выбритый подбородок и освободил ноги пленника.
Не веря счастью, вор шустро поднялся, покачнулся, вытер руки о джинсы. Икнул, набросил куртку и засеменил в прихожую.
– Иди с миром, Валентин, – пожелал Олег спине, спешно удаляющейся в тёмные глубины подъезда. – Привет Профессору.
И тут раздался крик Иветты.

Вета спала. Ей снился остановочный комплекс «Зарянка». Холодный ночной воздух приятно отрезвлял, расплёскивая по плечам волосы. Полуослепший фонарь очерчивал почти правильный круг грязно-жёлтого света, выхватывая её саму в клетчатом пальто и запертый магазинчик. На заплёванном крылечке павильона, обклеенного рекламой дешёвого пива, туда-сюда перекатывался окурок. Ни людей, ни маршруток, ни вечно ссорящихся воробьёв. Лишь макушки тополей склоняются друг к другу, чтобы пошептаться о странной гостье, что неизвестно зачем явилась сюда в полночь. Тихо.
– Я тебе не нужна.
Это не вопрос, утверждение, да такое уверенное и тяжёлое, что Вета повернулась и с удивлением заметила рядом понурившуюся Римму. Как нелепо видеть её здесь, в этой легкомысленной розовой пижамке с аляповатыми пятнами от света фонаря. Голова-одуванчик поникла, взгляд устремлён на босые ноги на бетонной площадке, но не здесь, далеко-далеко. Сердце девушки забилось чаще.
– Я в понедельник в милицию позвоню. Я найду твоих родителей.
Тени вздрогнули на лице девочки, но Вета почему-то твёрдо уверена, что губы её скривились в безутешной ухмылке.
– Ты такая глупая, мама... Иногда я думаю – а правда ли я твоя дочь? Тебя ведь никто не заставлял, ты сама. Сама в осколки полезла, сама крови в песок времени намешала, душу мне подарила. А сейчас родителей искать хочешь...
Девушка почувствовала, что не хватает воздуха. Она всё силилась что-то сказать, но слова не шли.
В голове вертелась одна фраза, которой человек автоматически отгораживается от мира фантазий и сказочного бреда, и, наконец, она была озвучена:
– Не может быть!
Римма вынула руки из карманов и снова засунула, продолжая сверлить взглядом бетон.
– А ольшиков тоже не может быть?
Вета замолчала, пытаясь собрать мысли воедино. Всё правильно – именно её саму и напомнила девочка, волосы, черты лица, сложение, манеры, горькая складка у рта. Только глаза голубые, не её...
Откуда-то из темноты голодным волком заурчал двигатель, неприятно свистнули шины и перед «Зарянкой» выросла громада длинного чёрного автобуса. Таких Вета раньше не видела, ни здесь, ни в Тишинске: не «ПАЗ», не «ГАЗ», не «Икарус». Тонированные окна, затянутые тьмой, как нефтяной плёнкой, подрагивали в такт гудящему мотору. Со змеиным шипением дверца открылась, сложившись гармошкой. Бездонной пастью зиял провал, приглашая внутрь ступеньками, обитыми рифлёной резиной.
– Что это за автобус?
Римма подняла, наконец, голову. В голубых глазах плескалась тоска, щедро разбавленная страхом.
– Он забирает детей, от которых отказались родители.
– Зачем? Куда?
– Никто не знает. Если я не нужна, я должна идти.
– Да я... Не готова. Какая из меня мать? – торопливо забормотала девушка.
Ей казалось, что это прозвучит сердито, но ночной воздух исказил слова до нелепого оправдания. Римма вздохнула, покачнулась и нехотя шагнула в сторону автобуса. Вета вдруг поняла, что по его гладкому корпусу не бегут фонарные блики. Из отверстой пасти несло слепым ужасом и липким одиночеством.
– Да мне тебя одной даже не прокормить! – возмутилась она в спину дочери.
«Господи... она что, туда?»
Римма остановилась. Замерла. Обернулась.
«Господи... слава богу!»
– Знаешь, какие гроши я зарабатываю? – радостно зачастила Вета. – Еле на себя-то хватает – всё на оплату квартиры уходит...
– Тебе надо денег? – сухо произнесла девочка. – Сейчас.
«Зарянка», фонарь и автобус в мгновение ока перекувыркнулись и обратились ночной квартирой, тихой и душной. На диване, раскинувшись, по-прежнему сопел старик, бормоча во сне что-то неразборчивое, на полу распластались Бертран и Мартин. За окнами отступала тьма, серея в мутную тяжёлую завесу. Настенные часы показывали пять утра. В прихожей послышался негромкий щелчок замка.
Римма крепко сжала ладонь Веты и, склонившись над Мартином, приказала:
– Смотри.
Внезапно всё разом замерло и стихло: храп, сопение и даже тиканье часов. Воздух загустел и, казалось, потерял все запахи и жизнь. Словно кто-то вдруг взял и остановил вечный конвейер, что неумолимо несёт людей вперёд. И остались во всей Вселенной лишь двое: оторопелая девушка и странная девочка. Немного выйдя из ступора, Вета нагнулась к дочери:
– Римма... Ты что наделала?
Та же с молчаливой деловитостью нажимала на пуговицы кардинала, как накануне вечером это делал Бертран. Распахнув плащ Мартина, Римма со знанием дела отстегнула внутренний карман и вытащила пухлый бумажник.
– Вот, – она довольно совала портмоне ничего не понимающей матери. – Бери. У тебя будет сколько хочешь денег, только попроси. Только не выгоняй меня.
– Ты у кого... у кого научилась... этому? – заплетающимся голосом спросила Вета.
– Как у кого? – недоумевающе пожала плечами девочка. – У отца, конечно. Он за этим меня и останавливал.
– Что?
– Мама, я и есть Время. Не Рем, не Римма. Просто Время.
Больше Вета не выдержала. Сжав голову ладонями, она отчаянно закричала.

----------------------------------------------
******* Моя вина (лат). Католическая молитва, с которой начинается исповедь.

******** Кесарю – кесарево, Богу - богово. (лат).

[Rianna >>>]

Глава 13.
Выбор Бертрана.

Деньги пропали - наживешь,
время пропало - не вернешь.
Пословица

Сумерки раннего субботнего утра разорвал рыдающий женский вопль. Кардиналы проснулись, вскочили и, отталкивая друг друга, ринулись к креслу, где Олег пытался удержать кричащую Вету.
– Да стой ты! Успокойся, Змея ради! Что случилось-то? Кошмары снятся?
Увидев Бертрана, девушка обмякла, опустила голову на руки и прошептала:
– Римма пропала...
– Это та... девочка? – заспанно сощурился Мартин и обернулся на диван.
Бог, разбуженный воплями, сидел, подобрав под себя одеяло, и боязливо косился на людей синими глазами. Даже сквозь ворох белья было ясно: ребёнка нет. Однако, кардинал предпочёл проверить каждый угол. Костеря неизвестно кого и чертыхаясь, он отправился обыскивать квартиру.
– Это не девочка!.. – истерично взвизгнула Вета. – Совсем не девочка.
– Точно, – сонно пробасил Олег. – Мальчик. Или... нет?
Сбиваясь и путаясь, девушка пересказала сон. Когда речь зашла о портмоне, Мартин, вернувшийся ни с чем, удивлённо похлопал по карману и выбранился. Опухшие, невыспавшиеся лица кардиналов вытягивались от усталого удивления. Вета смотрела на взъерошенного Бертрана в надежде, что он посмеётся и обругает дурой, однако, тот сосредоточенно тёр переносицу и настороженно переглядывался с братьями.
– Только Автобуса и не хватало... Как она пропала?
– Убежала... – бесцветно обронила Иветта. – Уехала. Я кричала... вроде... Она, наверное, испугалась. Остановку потом помню, фонарь в тумане... И двери автобуса сразу закрылись...
– Дерьмо, – мрачно прокомментировал Бертран и бессмысленно уставился в стену.
И, как по команде, с другой стороны послышался стук, сопровождаемый каждый раз протяжным скрипом. И ещё. Ещё. Ещё. Глухие, мерные, до ломоты в зубах, удары продолжались, напоминая больше всего методичное биение головой о стену. Командиру вдруг отчаянно захотелось присоединиться к обезумевшему соседу и со всей дури долбить лбом бетонную плиту в обоях.
«Конгрегатор был так рядом. Руку протяни и бери… А я снова всё испортил! Был бы здесь МакДжи…»
Овладев собой, он спросил:
– Какое сегодня число?
– Тридцатое, – вздохнул Олег.
– Два дня до Самайна, – добавил Мартин.
– Времени нееету... Нееету времени... Ушло врееемя... – вдруг скрипуче захныкал Старик, вцепившись в бороду и раскачиваясь взад-вперёд.
Бертран бросил мутный тяжёлый взгляд на мятого расхристанного бога и хрипло скомандовал:
– Всем умыться. Мартин, организуй быстрый завтрак. Олег, доложи обстановку.
– Есть. За время дежурства замечены глубокие трещины в Антарктических плитах, льды откалываются, перемещаются в океан, уровень воды постепенно растёт. Голландия под угрозой затопления, в Исландии над тающими льдами проседает почва. Северная и Южная Америки, Европа, Россия, Индия, Китай и Япония переведены на чрезвычайное положение. Амплитуда сорок четыре процента, периоды стабильности сократились до раза в сутки. Проникновение пятьдесят процентов. Хронофаги продолжают жрать, увеличивая разрывы.
Послышалось, как Мартин хлопнул дверью ванной и загремел сковородой на кухне. Змеёй зашипел газ, танцующий в конфорке, стукнул о железную решётку чайник. Гулко зашумел металл, расширяясь в молекулах.
– Наблюдение и сбор данных продолжать, – привычно скомандовал Бертран. – Старика из поля зрения не выпускать.
– Есть, – отчеканил Олег и повёл бога умываться.
Тот, по-видимому, немного успокоился и не слишком сопротивлялся, опершись на кардинала. Из ванной послышался плеск воды, густой бас и дребезжащее пение.
Вета помялась, набралась храбрости и спросила:
– Бертран, слушай... Ты же не хочешь сказать, что всё это правда? Это ведь сон, да? И девочка мне приснилась. Не было никакой девочки...
Кардинал только вздохнул.
– Чушь собачья! – оскалившись, зашипела девушка. – Я не мать, а он не отец! Понятно?! Понятно, спрашиваю!!
– Тихо, – Бертран не нашёл ничего лучше, как крепко прижать её к груди. – Всё будет хорошо. Ты ни в чём не виновата и ничем никому не обязана...
Вета билась, сухо всхлипывая в серую рубашку и сжимая плотную ткань в кулаках. Слова любимого не приносили успокоения, хуже того, казалось, он лжёт.
– Не плачь, – прошептал мужчина. Её слёзы расстраивали, как безнадёжный осенний дождь. – Не плачь. Я ведь с тобой.
После этих магических слов, Вета стала вздрагивать реже, глубже задышала.
– Как, – остаточно всхлипнула она, – как он может быть её отцом, как? Как я могу быть её матерью? Это же просто кровь, я же хотела, как лучше, понимаешь?..
– Наверное, на Часы наложился отпечаток его характера, личности. Такое бывает, когда вещь носишь часто, а если у сердца – тем более. Поэтому и не должны такие вещи попадать, кому попало…
Дверь ванной хлопнула.
– Я свечку не погасил, – предупредил Олег.
– Иди лучше, умойся, – неуклюже посоветовал Бертран. – Все глаза покраснели…
Вета вспыхнула и вышла из комнаты на заплетающихся ногах. Командир будто только этого и ждал. В шесть шагов он достиг кухни и негромко заявил:
– Мартин, Олег, вы должны знать. Это наша работа. Наш вор владеет одной из флейт Кришны. Кажется, четвёртая. Шаралá.
– Не может быть... – в глазах Мартина появился интерес. – Неужто та самая? Но откуда ты... он играл для неё, да? Когда-то давно...
Бертран нехотя кивнул:
– Вот только этот парень совсем не Кришна.
– Не боги играют музыку сфер, но сильные чувства, помнишь, брат? Этот воришка рвётся к матери Времени, как голодный пёс... Четвёртая флейта... – отстранённо повторил кардинал, – надо же... Судьба шлёт нам подарок.
– Шарала... – повторил Олег, вглядываясь вдаль помутневшими глазами, словно припоминая. – Звучит низко и мягко, напоминая пение кукушки. Когда Кришна играет первую мелодию, Брахма и Шива сразу же впадают в медитацию и забывают обо всём. Вторая мелодия заставляет Ямуну останавливаться и течь вспять. Слыша третью мелодию, луна замирает на месте и начинает сиять во всю силу. Четвёртой Кришна зовёт к Себе коров, пятой – гопи. С помощью шестой Он создаёт вокруг осень и плавит камни. Седьмая вызывает все шесть сезонов сразу: весну, лето, осень, зиму, сезон росы и сезон дождей... Ты знаешь, что делаешь, брат?
– Я помню Упанишады, – сухо отозвался Бертран. – Восьмая мелодия завораживает Радху и она стремглав бежит к своему возлюбленному.
– Она же в тебя втюрилась, как кошка, – нахмурился Олег.
– Забыл, кто ты? – чужим голосом скрипнул командир. – Могу напомнить, зачем мы здесь. Это единственный шанс спасти наш мир.
Олег вздохнул, разведя ручищами.
– В чём дело? – забеспокоился Бертран.
– Я его отпустил. Как ты и велел.
Кулаки командира непроизвольно сжались, и без того бледное лицо, казалось, побелело ещё больше.
– Всё под контролем, брат, – Мартин положил руку ему на плечо. – Я поставил на всех маячки. На Старика, ребёнка, хозяйку и вора.
Бертран с благодарностью посмотрел на подчинённого, но смолчал.
– Хорошо… Мы разделимся. За Временем поедем мы с Иветтой, только мать сможет вернуть своё дитя назад…
Стукнула дверь, причёсанная Вета появилась в проёме.
– Ты бы оделась, накрасилась, – предложил командир, – прогуляться нам надо. А со мной ты в безопасности будешь.
– Куда? – удивилась она.
– М… Необычное место, ты там не бывала. Кроссовки, джинсы одень. Что попроще. Поторопись только, время уходит.
Девушка нерешительно почесала нос и отправилась переодеваться.
– Вора задéржите вы, – едва она вышла, продолжил Бертран, – если у нас ничего не получится, ему придётся сыграть на своей флейте. Да, Старика придётся взять с собой, один он в опасности, где бы ни был. Олег, понадобятся деньги этой страны…

Подъездная дверь отсутствовала, создавалось ощущение, что её вырвало напрочь, оставив, как нервы, торчащие осиротелые петли. Снаружи сеялся странный свет: желтовато-зелёный, будто кто-то подмешал в солнце лишних акварельных красок. Кардиналы, старик и девушка выбрались осторожно, поминутно оглядываясь и сканируя местность. Вета порадовалась, что не надела пальто: даже в свитере почему-то было жарко. В ранний час двор пустовал. Дома хмуро склонились над квадратом земли, словно предъявляя свои права на площадку с парой кривых яблонь. Старые лавки и качели замело сухими листьями, в воздухе неприятно пахло раскалённой медью.
– Всем держаться рядом, – почти шёпотом приказал Бертран. – Ничему не удивляться. Не паниковать.
Они двинулись к улице Циолковского, чтобы затем выйти на проспект Мира, но уже в следующем дворе их поджидал сюрприз.
Идеально круглый островок снега венчал пустой милицейский УАЗик. У распахнутой настежь дверцы в сугробе, окроплённом красным, блестел широкий браслет мужских часов и обручальное кольцо. К ним тянулось сразу несколько цепочек следов.
– Кровь ещё свежая, – вполголоса, словно боясь спугнуть кого-то, оценил Мартин. – Гляди-ка, на цацки ловит, как на блесну...
Вета поёжилась: ей почудилось, будто затхлый воздух в салоне колыхнулся и снова застыл невидимым чудищем. Оглянувшись на небо, она долго пыталась прийти в себя: левую часть затянуло чёрно-зелёной мутью, густой, как расплавленный гудрон, и опасной, правая вся была заляпана оранжево-жёлтыми гепатитными пятнами. Солнце куда-то спряталось подальше от всего этого безобразия, укутавшись в грязно-оливковую тучу. На проводах серыми гирляндами висели дохлые голуби, перемежаемые мелкими воробьями и тёмными тушками галок. Зашагали торопливо, по-прежнему молча. Бог боязливо жался к Олегу, как к самому массивному из троицы.
По обочинам тротуара валялись новые ещё бюстгальтеры, галстуки, битая посуда, беловатые остатки пищи. Старая радиола задрала единственную уцелевшую ножку в небо. Вета вспомнила, давным-давно, когда мама была жива, у них в квартире пылилась точно такая же «Ригонда», а потом отец отнёс её в часть. Дырчатое дно щерилось десятками рваных проводков, искрящихся медью. Безвольным хвостом рядом лежал провод с желтоватой вилкой. Вдруг проигрыватель ожил, осветился изнутри, откашлялся и заявил:
– От советского информбюро... Кха-кха!.. Хррррхм! Работают все радиостанции Советского Союза...
– А как он... – начала было Вета, но её прервал мощный бас:
– Над границей тучи ходят хмуро,
Рай суровый тишиной объят.
На высоких берегах Амура
Часовые Родины стоят...
На Мира люди всё-таки оказались: маршруток раза в два меньше, редкие иномарки, «копейки». Две женщины, стараясь, как можно теснее прижаться друг к другу, торопливо семенили, стараясь нырнуть в ближайший магазин, юная, гламурно-пьяная, блондинка с банкой «Jaguarа» в руке брела на высоченных каблуках и раскачивалась, то и дело грозя рухнуть и поцеловаться с асфальтом. Хмурый, плохо одетый дедок, что-то бормочущий и небритый, двое мужчин с бегающими глазами в стандартных китайских куртках беспрестанно косились на небо. Колобкообразная бабулька в кроваво-красном платке пристроилась у входа в училище прикладных искусств, повесив на необъятную грудь картонку с надписью: «Конец света, братья и сестры! Отмолю грехи каждого», и громогласно цитировала:
– Когда Агнец снял последнюю, седьмую печать, «бысть безмолвие на небеси, яко полчаса»! Явилось семь Ангелов, которым дано было семь труб…
Страшный гул заглушил её слова: казалось, весь мир содрогнулся от протяжного низкого рёва невидимого зверя, но больше всего было похоже на невероятно громкий вой трубы или охотничьего рога. Онемев, Вета инстинктивно вцепилась в плащ Бертрана, Старик пал ниц, воздевая руки к гневящемуся небу, на фоне которого темнел ровный косяк каких-то неправдоподобно больших птиц.
Стайка школьников, возбуждённо галдя, скучковалась у газетного киоска:
– А я чё говорил! Дудит оно, дудит!
– Расходимся, – напряжённо скомандовал Бертран, с трудом оторвав от себя девушку. – При любых изменениях ситуации выходим на связь. Берегите Старика.
– Да хранит вас Великий Змей, – негромко отозвались кардиналы и быстро отправились вниз по проспекту.
Труба оглушительно грянула ещё раз, но немного дальше. Иветта взвизгнула, закрыв уши, и присела на корточки, намереваясь стать, как можно заметнее. Мужчина поморщился, рывком поднял её и отряхнул голубые джинсы.
– Нужна маскировка... Где у вас тут..? Ага, гм, – загадочно определил он и потянул девушку к небольшой вывеске над подвальным помещением: «Moneytoo» ********.
Магазинчик тоже пустовал. С чёрных футболок, бандан и флагов приветственно скалились черепа, пентаграммы и перекошенные физиономии рок-звёзд, которых до неузнаваемости исказил печатный станок. Под потолком покачивались разноцветные гирлянды китайских колокольчиков. Колонки безрадостно предлагали:
– Давай вечером
С тобой встретимся,
Будем опиум курить, рить, рить, рить*********.
За прилавком тосковала тощая мрачная девица лет семнадцати – изредка отбрасывая смоляную прядь, она меланхолично пережёвывала жвачку и разглядывала трещины в серо-известковых стенах. Невидимый певец со знанием дела изводил нервы:
– Давай вечером
Умрём весело,
По-китайски говорить, рить, рить, рить.
Бертран бесцеремонно оперся на стойку, окинул усталым взглядом потолок с ржавыми потёками и улыбнулся продавщице.
– Хорошего дня, мадемуазель. Нам позарез нужны два чёрных плаща, банданы, чёрный лак, помада...
– Готичная вечеринка? – хмыкнула девица, приподняв густо накрашенную бровь.
– Даже не представляешь, насколько, – подмигнул Бертран. – Одна беда: заждались нас. Названивают, сил нет.
– Ща сделаем, – подмигнула она и нырнула под прилавок. – Размеры плащей?
– Мужской пятидесятый и женский... – кардинал смерил спутницу быстрым взглядом, – сорок второй.
Вета с изумлением смотрела, как на стойке появляется пузырёк лака, цилиндр помады, следом мятый ворох чёрного хлопка, словно сложенные вороньи крылья.
– Накрась ресницы губной помадой,
А губы лаком для волос.
Ты будешь мёртвая принцесса,
А я – твой верный пёс.
– Мерить будете? – осклабилась девица.
Кардинал холодно улыбнулся, сгрёб плащи в пакет с черепами и выложил три зеленых купюры с изображением Ярославля. Звякнул кассовый ящик, деньги исчезли в его недрах, фискальный регистратор запищал, выдавая чек.
– Не прячь музыку, она опиум,
Для никого, только для нас.
Давай вечером, умрём весело,
Поиграем в декаданс.
«Поиграем, – мысленно согласился Бертран, – ещё как поиграем. И на флейте не забудем».
– Египетский крест дочке купить не желаете? – вдруг спросила продавщица.
Вета почувствовала, как заливается краской. Страстно захотелось опрокинуть эту хамку на грязный пол и оттаскать за немытые чёрные космы. Бертран, на лице которого не дрогнул ни один мускул, аккуратно разжал стиснутые кулаки девушки и кивнул:
– Давай два.
На прилавок легли два тяжёлых медных креста на кожаных шнурках – похожие на католические, но с характерной петлёй вверху, вместо верхней поперечины. Кардинал, не раздумывая, одел один на шею озадаченной Вете, другой себе. Снова зашуршали банкноты, загремела внутренностями тяжёлая касса.
– Убей меня, убей себя,
Ты не изменишь ничего.
У этой сказки нет конца,
Ты не изменишь ничего, – пообещал напоследок голос.
Бертрану послышалась неприятная правда в этих словах, он едва заметно поёжился и нетерпеливо толкнул тяжёлую металлическую дверь.
– Куда теперь? – спросила Вета, поправляя новое украшение на малиновом свитере.
– Кафешка, ресторан есть поблизости?
– «Маркиз», но там дорого…
Кардинал коротко кивнул и, сжав узкую ладонь девушки, направился к вычурной вывеске, через дорогу по диагонали. И действительно, мраморные ступени, кованые перила и дорогая облицовка кричали о том, что здесь с клиента снимут последние штаны. Вета никогда не была здесь и с удивлением разглядывала настоящий очаг, свечную люстру, пучки искусственного лука и чеснока вдоль балок, высокие резные стулья, обитые бархатом, свежие цветы на столах, длинные багровые портьеры с жёлтыми кисточками. Очевидно, изначально планировалась отделка под французский средневековый кабачок, однако, вычурные зеркала во весь рост портили весь интерьер. Из небольших динамиков, замаскированных под плетёные корзины, глухо брякала вездесущая попса.
Бертран небрежно бросил пакет на стол и отодвинул стул:
– Присаживайтесь, мадемуазель.
Иветта неуверенно села, словно опасаясь, что сиденье взорвётся. Она знала, что в рестораны ходят в вечерних платьях и смокингах, их же сейчас выставят по одной простой причине: она в свитере, джинсах и кроссовках, кардинал в пыльном сером плаще. И едва Бертран выложил лак и помаду, к столику поспешил красный от благородного негодования официант:
– Уйдите немедленно из-за стола, он заказан!
– Где табличка, парень? – хладнокровно осведомился кардинал.
– Да какая вам разница! Вы даже не в смокинге…
– Послушай, парень, – Бертран встал во весь рост и заглянул в его прыгающие глаза, – если хочешь жить, принесёшь немедля бутылку молодого божоле тысяча восемьсот сорокового. Нарезку из сыра, ветчины… Пару груш. Возьми, что останется, себе оставишь.
Кардинал решительно дёрнул официанта за руку и вложил в растопыренную пятерню крупную красноватую купюру с изображением Хабаровска.
Парень развернулся было и даже сделал два шага, но тут же замер и глуповато улыбнулся:
– А у нас такого нет.
– Как это нет? – нахмурился Бертран. – Тогда бургундское пино-нуар тысяча девятисотого!
Метрдотель покачал головой.
– Шамбертен? Мюсиньи? Нюи-сен-жорж?
С каждым «нет» парень краснел всё больше, но уже не от негодования. На висках его заблестел пот, банкнота промокла, измявшись.
– Что, и кьянти нет? Ну, и дыра! А ещё «Маркиз», a la France!*********** – фыркнул мужчина. – Что у вас вообще есть?
– Шампанское, – с трудом выдавил тот, – хорошее, «Абрау-Дюрсо». «Брют», «Юбилейное»…
– Неси оба, – махнул рукой кардинал, изображая недовольство.
Не веря своему счастью, официант кивнул и прыснул к кассе разменивать купюру: уж очень хотелось присвоить обещанную часть.
Вета заулыбалась: спектакль был устроен для неё. Бертран подвинул к ней лак и помаду:
– Крась ногти, губы. У нас не так много времени.
– Зачем? – расстроилась она. – Тебе не нравится мой макияж?
«Неужели накрасилась слишком вульгарно? Я же с утра каждую ресничку обводила, подвивала, румян самую капельку, помада чуть ли не телесного цвета…»
– Ну, при чём здесь твой макияж? Я же говорю: маскировка… Ну, давай, ради меня.
Девушка вздохнула и принялась покрывать розовые ноги густо-чёрными потёками. Едва она закончила, кардинал взялся мазать свои – быстро, небрежно, вылезая на кутикулу и пачкая кожу. Когда официант водрузил на стол тарелки с нарезками и ведёрко с шампанским, обложенным льдом, лак уже высох. Розоватое «Юбилейное», победно зашипев, полилось по бокалам, хрусталь гордо звякнул.
– За что пьём? – спросила Иветта.
– Чтобы всё получилось, – серьёзно ответил Бертран и опрокинул разом половину.
Девушка за ним не успевала, хотелось смаковать сладковатое вино бесконечно, раз за разом ощущая на языке терпкую прохладную негу, как его поцелуи прошлой ночью. Кардинал торопил: за первым бокалом следовал второй, третий, четвёртый, Вета едва успевала закусывать дольками солёного сыра и острой ветчины.
– Куда мы так торопимся? – порядком захмелев, спросила она.
– Туда, откуда не возвращаются, – неохотно отозвался Бертран, откупоривая вторую бутылку. – Мы должны вернуть Римму.
Вета почувствовала, как во рту становится кисло и холодно… Но нет, это всего лишь очень сухой «Брют». Пришлось взять ещё дольку перчёной ветчины.
– И зачем же нам столько пить?
– Чтобы страх заглушить, – пояснил кардинал, откусывая от пластика сыра. – Там, куда мы идём, его предостаточно. Так что угощайтесь, мадемуазель!
---------------------------------------------------------
********* Игра слов. Money too (англ.) – деньги впридачу. Созвучно с маниту – аналог «души», «духа» или «силы», традиционных анимистических воззрениях североамериканских индейцев.
********** Песня «Опиум» группы Агата Кристи.
*********** В духе Франции (франц.)

Сообщение отредактировал Rianna - 15-02-2010, 11:18

[Rianna >>>]

Глава 14.
По следам Валентина.

День миновавший всегда лучше,
чем нынешний день.
Овидий

Вначале было слово...
Все через него начало быть...
Евангелие от Иоанна (Глава 1)

Валентина трясло от обиды. Он чувствовал себя не героем, чудом выбравшимся из логова опасных хищников, а жалким побитым школьником. Герыч и Лом хотя бы просто били, а Олег... Он же ноги вытер, опустил! Залез в душу своими кувалдами и разворотил там всё, что мирно дремало столько лет. Но хуже всего лягушатник. Даже руки марать не стал...
«Нет… Я не прав. Хуже всего она: «Ты уверен, что он здесь ещё нужен?» – мысленно передразнил мужчина. – «Как про вещь, как про собаку… Ну, что ж, эта французская шлюха своё получит. Олег сам навёл на отличную мысль».
Скопившаяся злость клокотала где-то у печени, бросала в жар и срочно требовала выхода. Срочно!
Но тёмная улица была пуста и равнодушна. Два фонаря из десяти сыпали мутный болотный свет на сонные пятиэтажки, лживые вывески запертых магазинов, тощие топольки в металлических оградах и узкие тротуары. Где-то за домами уныло взлаяла псина, резко свистнули шины легковушки и снова всё смолкло.
Вор понял, что замерзает на утреннем холоде, и плотнее запахнул куртку. Он прислонился к мёрзлому столбу неработающего фонаря, вытряхнул из пачки сигарету и закурил. Никотин обжёг горло и лёгкие, вернувшись наружу сизым дымом и едкой горечью.
Из-за новостройки вдруг вышел парень в дорогой куртке, острые пряди модной стрижки падали на лоб, не отягощённый мыслями. Обвислая породистая собака тащила подростка вперёд, деловито помечая каждый угол. Вдруг на всю улицу истошно завопил телефон:
– Где лучшие девчонки?
У нас в клубе!
Где лучшие девчонки?
У нас в клубе!
Парень лениво вытащил здоровенный мобильник, сонно зевнул и ответил:
– Алё, чувачок... Не, пошёл ты... Ха-ха... Не, я её завалил, ага... Ну, как... Пелотка... Вот те фак!.. хааааа!.. чмо, вафел... Предки?..
Валентин с удовольствием отметил, что мажор не видит его в утреннем сумраке. Он вдруг вспомнил, как в детстве часто мечтал, как встретит своего отца на улице, приведёт домой и спросит мать, что они оба ей сделали. Позже это переросло в желание жестоко избить старого подонка, из-за которого Валентин терпел всю жизнь обиды и побои. В бытность Валетом мужчина порой спьяну бродил по улицам и, встретив, как ему казалось, «папашу», беспощадно молотил и пинал несчастного по почкам до потери сознания, приговаривая:
– На, на, получи! На, говнюк! Подарочек от сыночка! Нна!
Мать никогда не рассказывала о нём. Из ругани было понятно, что когда-то он бросил её, а если бы не родился Валентин, такого бы не случилось, и жили бы все припеваючи. А ещё: что он и отец очень похожи. Вот только чем?
– Лошаааара, – радостно протянул мажор, – мне предок последнюю модель отвалит, и в Ебипет на две недели... Может, и с чиксами...
Валентин почувствовал, как скрипнули от злости зубы, и хищно ухмыльнулся. Красивым щелчком он отбросил сигарету, крупно шагнул, быстро схватил поводок и резко сдавил им шею жертвы. Подросток захрипел, отчаянно хватаясь за удавку, мобильник выпал и разлетелся на три части. Псина было затявкала, вор с силой пнул её и она, жалко взвизгнув, отлетела.
Валентина это позабавило, он низко рассмеялся в ухо парню:
– Что, сучонок, херово без папаши-то, а?
Месть сладко ползла по мышцам. Ощущение всевластья захлёстывало мозги не хуже спиртового дурмана. Он уже хотел давануть напоследок, чтобы щенок потерял сознание и «поделился» наличкой, как вдруг ощутил сзади тяжёлый удар в затылок. Голова вспухла огромным белым шаром, полным лекарственной горечи и колокольным звоном, тело послушно обмякло и завалилось набок. Улица перевернулась, как в калейдоскопе, рассыпавшись угловатым набором линий и глубоких дыр в тротуарной плитке. Потом были пинки, жестокие удары по почкам, рёбрам, лицу. Каким-то чудом на этот раз не задели нос.
«Почему они всегда бьют по почкам?» – равнодушно думал он, машинально прикрываясь руками.
– Ублюдок, ты хоть знаешь, чьего сына тронул? – харкнул в темя кто-то сверху. – В Таналку поплывёшь рыб кормить, понял?!
– Профессор... – прошептал Валентин разбитыми губами, – мне надо к Профессору... Он знает...
Побои прекратились. Над ним совещались трое, изредка награждая пинком в бок или горячим пеплом сигареты. Вор придушенно кашлял и разглядывал улицу в кровавых потёках.
– ...он бы знал, что это Колябин сын.
– Профессор сам недавно поднялся, этот мог и не в курсах быть. Мож, это евонный крендель. В чужую хату полез, делов не знал.
– Да ты сам глянь, Булыга! Как учить начали, сразу Профессора вспомнил!
– Ну, тя, Жбан, «учить-учить». Профессор сердце за три шага вырывает, а я только-только хату в Семёновом забубенил. Башку свернуть да в лес – недолго. А Профессор через день-два и спросит: «Где орёл мой, который намедни откинулся? Не видали, ребята?»
– Чё резину тянуть? Или понятых с мусорами ждать будем? Грузи его в багажник, да и к Профессору.
Улица заколебалась, затейливо разложилась напоследок серым, жёлтоватым и красным и одним махом стекла в густую чернильную мглу. Клацнул замок крышки, автомобиль просел под тяжестью трёх тел, двигатель дрогнул, будя металлического зверя. Железная тюрьма затряслась, разгоняя боль по телу, и шины легко шаркнули по асфальту.
В багажнике воняло бензином и кровью. В ногах безжизненно брякала пустая канистра. Лёгкие скоро начало выкручивать от недостатка воздуха.
«Что я скажу Профессору?» – подумал Валентин перед тем, как чернильная мгла залила кислой горечью глаза, нос и разбитые губы.

Тепло... Как тепло... Тепло и покой со всех сторон приглушают ноющую спину, бока, челюсти. Горьковато и свежо пахнет баней, горящей берёзой. Боль...
«Почему всегда всё начинается с боли?»
Рядом негромко скрипели аккорды церковной музыки. Сквозь веки что-то краснело.
– Валентин...
Это могла бы быть мать. Нет, не та спившаяся стерва, а настоящая мать, у которой занавески в красный горох на окне и пироги по воскресеньям...
– Ты меня слышишь?
Хотя, какая мать, голос-то мужской. Тогда отец. Настоящий, в очках, с газетой. И чтобы улыбался. Улыбался ему, как сыну. Анекдоты, байки травил...
– Валентин...
Вор разлепил глаза и встретился взглядом с худым мужчиной сорока с лишним лет. На дужке его очков играли огненные блики от камина, в морщинах на высоком лбу затаились тени. Чёрный пробор на левую сторону делал похожим на учителя математики. Лицо показалось знакомым, но откуда, Валентин определить не мог. Незнакомец сидел рядом, на краю мягкого дивана.
Вор огляделся в полумраке. Подвесные потолки взлетали высоко, светили мягко, внимательно, огромное окно прятали толстые шторы, во всю стену гордо блестел домашний кинотеатр – чёрный, новенький. Знакомая мелодия торжественно лилась из колонок массивного музыкального центра на широком стеллаже.
«Бах, – откуда-то отозвалось в больной голове, – токката...»
На стеклянном столике темнела бутылка коньяку и полупустой бокал со льдом. Дрова в камине приятно потрескивали, в комнате тонко пахло чем-то дорогим, недоступным, а потому приятным. Куртку заботливо сняли, мятая рубаха и грязные джинсы дико смотрелись на белоснежных подушках. Внезапная догадка застала врасплох и его самого:
– Ты... Профессор?
Мужчина моргнул, слегка кивнул и деликатно поправил роскошный галстук. Валентин сглотнул. Что-то таилось в незнакомце, что-то невероятно опасное, как индийская кобра, заметившая добычу.
– Ты убьёшь меня?
– Нет. Если скажешь, где Часы.
Вор побледнел. В полумраке он не сразу заметил, как рубашка и плащ Профессора отливают тёмно-серым. Вот откуда он знаком – этот хлюпик очкастый был среди тех, кто гнал его, как зайца, по всей Европе...
Валентин рванулся ужом, резко, но не успел. Кардинал накрепко сжал горло, пригвоздив к дивану так, что пленник взвыл, цепляясь пальцами за железные клешни.
– Я тебе не Макджи, – предупредил он, не повышая тона. – И не дурак Али, не сопляк Бертран. Спрошу только раз. Где Часы?
– Не... ту... Разбились...
Он сдавил сильнее, так, что Валентин забился рыбой, выброшенной на берег, и в полной мере испытал ощущения полузадушенного мажора. Комната поплыла фиолетовыми пятнами, будто вечный калейдоскоп взял и развалился. А следом и сам мужчина.
«Воздух! Дышать! Дышать!»
В ушах зашумело. Перед глазами в чёрной рамке кинокадра промелькнули тенистые чащи Гремячего, грустное лицо Иветты да серебристый луг, облитый пьяной луной. Токката взорвалась крещендо, знаменуя трагедию беспомощности.
В тёмных зрачках Профессора качалось разочарование, однако, холодный голос волнения не выдавал:
– Никчёмное жалкое быдло. Это о тебе говорят: дай дураку стеклянный хрен, он и его разобьёт. В твоих руках была власть, настоящая, неоспоримая. А ты не удержал её. Nullitá* , достойный сын своего отца... da tua dum tua sunt, post mortem tunc tua non sunt** …
Валентин умирал. Вокруг шеи обвился железный удав, безжалостно сминая мышцы, трахею и гортань. Сквозь красный звон в ушах чудились приглушённые матерные вопли, грохот и сухие хлопки выстрелов. Он не понял, когда давление ослабло и воздух начал понемногу поступать. Скатившись на пол, мужчина заперхал и пополз за диван в слепой попытке бегства. Горло драло немилосердно, будто туда насыпали толчёного стекла.
Немного отдышавшись, он с удивлением услышал за стеной дикие вопли и треск автоматных очередей. Совсем рядом шумно топотали, орали благим матом и азартно крушили роскошные апартаменты. Музыка умолкла, видимо, кончилась запись.
– Во имя Уробороса! – зло крикнул Профессор и запустил в дубовую дверь бокалом. – Уймитесь, проклятые макаки, или вами займусь я!
На какое-то мгновение всё стихло, он взялся за диван и одним рывком отшвырнул его в угол комнаты. Угол мебели зацепил стеклянный столик, он перевернулся, зазвенел, по полу покатилась початая бутылка. Хозяин отпнул её и решительно шагнул к пленнику, желая довершить начатое.
Валентин отполз к стене, отыскивая взглядом окно, но вдруг раздался страшный удар. Дорогая двустворчатая дверь крякнула, сорвавшись с петель, и тяжко бухнула на пол. Профессор оскалился волком и обернулся. Сквозь пыль в проёме проступили три фигуры, одна грузная, мощная, вторая поменьше, третья и вовсе согбенная. Двое покашливали, разгоняя руками белые облака, третий оглушительно чихнул.
– Я обещал, что выну сердце всякого, кто потревожит меня без спросу? – холодно осведомился хозяин. – Обещал или нет?
– Обещал, обещал, – раздался от двери знакомый бас. – Вечно сулишь с три короба, Марк...
Валентин встрепенулся в слабой надежде, Профессор напротив растерял уверенность и заметно напрягся, нахмурив высокий лоб. Кардиналы разом вошли в комнату, стараясь держать взлохмаченного Старика друг между другом, и моментально оценили обстановку.
– Ба, кого я вижу, – процедил Марк. – И пердуна старого притащили.
– Где братья, Марк? – бросил Мартин. – Почему ты не выходил на связь?
Профессор холодно улыбнулся и атаковал в красивом затяжном прыжке. Удар пришёлся Мартину в плечо, тот потерял равновесие, а Марк, пользуясь этим, схватил за шкирку Старика. Разбежавшись от порога, кардинал хотел, было, нырнуть в окно вместе с добычей, но его остановил тяжёлый столик, пущенный, словно праща, разъярённым Олегом. Бог выскользнул из мёртвой хватки и, поскуливая, по-пластунски пополз к Валентину.
– Что ты сделал с Макджи, отродье Хаоса?! – проревел здоровяк и наградил кардинала градом точечных ударов.
Марк кряхтел и подёргивался, распластавшись на ковре, но симбионт защищал исправно. Выбрав момент, мужчина выбросил руку к шее противника и резко нажал. Олег поперхнулся и закашлялся, схватившись за горло – если бы не плащ, он перестал бы дышать. Профессор вскочил и рванулся к Старику, однако Мартин был уже наготове: двумя короткими ударами в солнечное сплетение и грудь он вышиб уверенность и воздух, но брат успел двинуть в челюсть так, что у обычного человека оторвало бы голову. Кардиналы поднялись, оценивая обстановку.
Марк интеллигентно поправил очки, хищно поглядывая за спину Мартина. Бог с Валентином смотрели затравленно. Олег флегматично сплюнул и утёр рот:
– Сдавайся, предатель. Биться можно, пока чей-нибудь симбионт не устанет. А нас всё-таки больше.
Профессор с достоинством кивнул, сделал шаг к выходу, затем резко развернулся, подпрыгнул и молнией выскочил в окно, только стекло звякнуло. Снаружи раздался треск, грохот, скорбное дребезжание. Утренний сквозняк тут же ворвался в развороченную комнату, надув шторы розоватыми парусами.
– Догнать бы, – кровожадно процедил Олег, отряхивая осколки.
– Нельзя, – покачал головой Мартин, – у нас двое подопечных. Они нужны ему. Он сам нас найдёт. – И, повернувшись, к Валентину, добавил: – Что он сказал тебе?
Тот что-то прошептал и попробовал прокашляться, но боль дала только немного прочистить глотку. Голос стал чужим и сиплым.
– Часы хотел. Убить меня хотел. А он кто, а?
– Был когда-нибудь в Италии? – вздохнул Мартин.
Вор кивнул, тут же отвёл глаза и встретился взглядом со скорчившимся богом.
– Площадь святого Марка знаешь?
Он пожал плечами.
– Так вот эту площадь в его честь назвали. Понял, нет?
Валентин глупо моргал, ничего не понимая.
– Он и есть святой Марк, – с досадой пояснил кардинал, и, видя, что и это ничего не сказало, добавил: – один из апостолов. Ученик Христа. Евангелие написал. Дошло или нет?
Вор почесал в затылке, поморщился, и пожал плечами. Подумал и непривычно выдавил:
– Спасибо, мужики.
Кардиналы переглянулись и принялись переворачивать мебель. Мартин заботливо усадил бога на диван и устало плюхнулся рядом. Олег поднял бутылку и надолго присосался к горлышку. В глаза Валентина вдруг зажглось любопытство.
Видя, что бить пока больше не будут, он задушевно спросил:
– А на хрена я вам, а? Вы ж не за красивые глаза помогли?
– Для начала поесть принеси, – проворчал Олег, с неохотой оторвавшись. – Столько энергии затратили, хватит ли отбиться, если эти самоубийцы скопом полезут... Холодильник там, как выйдешь слева.
Валентин хотел, было, поломаться, но вдруг понял, что так устал, что молча поплёлся в сторону кухни. Скоро столик ломился от буженины, мясных деликатесов, розовой лососины и свежих фруктов. Старик первым ухватил солидный кусок вырезки и отправил в рот. Кардиналы, отблагодарив одним кивком, принялись с аппетитом уминать щедрые дары положенца. За окном светлело, камин угас. Комната наполнилась утробным чавканьем, причмокиванием и гулким звуком коньячных глотков. Зябкий ветер теребил послушные шторы, врываясь сквозь разбитый стеклопакет от «Окон плюс».
Валентин, устроившись на неудобной ручке дивана, машинально сжевал пару кусков рулета и терпеливо ждал, пока «серые» и бог насытятся. Наконец, челюсти заработали медленнее, и он вставил свой вопрос:
– Ну, и? Что я вам должен-то?
Мартин облизнулся и кивнул. Кардиналы выжидательно молчали, испытывая терпение. Олег театрально откашлялся и задумчиво спросил:
– Тебя когда-нибудь интересовало, что было вначале? В самом-самом начале, самом, что ни на есть?
Лоб вора покрылся морщинами, послышался тугой скрип извилин.
– Слово?..
– Да нет, слово прозвучало гораздо позже. А до того был Хаос. Вечный, безграничный, темный... Но уже тогда в нем бился пульс жизни. Все возникло из Хаоса – весь мир и бессмертные боги. Повинуясь неведомой силе, заставившей вращаться и создавать, Хаос породил самое древнее во Вселенной – Время. Его, Хроноса, – здоровяк кивнул на Старика. Тот сыто рыгнул и счастливо улыбнулся. – И с тех пор всё происходило во времени, так как пространство еще не зародилось. Хронос породил три стихии – Огонь, Воздух и Воду. Но это уже после того, как появилась Земля.
– Фуфло, – оборвал вдруг Валентин. – Из ничего не будет ничего.
– Молодец, – ухмыльнулся Олег, – схватываешь на лету. В том-то и весь парадокс мироздания, когда из бесконечного Ничто рождается Что-то. Ничто создаёт Нечто. Собственно, в этом и смысл. Чтобы стать Кем-то, нужно создать Нечто из Ничто...
– Олег... Ты к чему гнёшь-то?
– Флейта твоя у тебя с собой?
Валентин удивлённо округлил глаза и тут же растянул губы в довольной улыбке.
------------------------------------------------
*Ничтожество (итал.)
**Отдай твое, пока оно твое, после смерти оно не твое...(лат).


Глава 15.
Тетрадки. Чёрный автобус.

Употреби текущее время так,
чтобы в старости не корить себя
за молодость, прожитую зря.
Джованни Боккаччо

– Куда идём? – поинтересовалась Вета.
В длинном льняном плаще было непривычно, фалды вороньими крыльями хлопали по икрам, высокий воротник щекотал скулы. Вино ещё играло в крови, добавляя пикантности ситуации: по центральному проспекту вышагивали двое в чёрном: плечистый мужчина и девушка. Редкие прохожие старались обходить необычную пару, кто-то неодобрительно косился, кто-то ругался вполголоса, но вслух облаять не посмел никто.
«Мы сейчас похожи на парочку гόтов», – усмехнулась про себя Иветта.
– Искать место, где Он останавливается, – отозвался Бертран.
Он в отличие от девушки, казалось, не испытывал никаких неудобств: из-под хлопчатобумажной банданы на лоб и уши падали седые пряди, узкие губы, буро-чёрные от помады, недобро ухмылялись, угольные ногти загребали воздух в такт широким шагам. Вета представила, что выглядит также, и передёрнула плечами.
– Он – это автобус?
– Да.
Небо потеряло все краски и теперь жутковато отливало перламутром, словно Демидовск накрыла раковина гигантского моллюска. Хотя, кто знает, возможно, так оно и было. Мимо мелькали растерянные и откровенно напуганные лица, неряшливо одетые люди переговаривались негромко, словно опасались быть услышанными кем-то, и жались к чугунным заборам по краю тротуара. Поток маршруток заметно увеличился, на развязке Мира-Победы даже увяз трамвай на рельсах, однако, пассажиры не спешили покидать его, недоверчиво выглядывая из-за грязных стёкол.
Внезапно прямо с неба громом ударило мощное гитарное соло, украшенное сочными низкими перегрузками, затем рокот красиво ушёл в высокие частоты и взорвался неожиданно роскошным, быстрым перебором.
Вся улица на мгновение замерла, а спустя пару секунд взорвалась, где воплями негодования, а где и аплодисментами. Кто-то свистел, засунув два пальца в рот, кто-то улюлюкал и орал: «Кошерный соляк! Врежь ещё!», кто-то сдавленно визжал: «Подонки! Засажу вас всех!». Но все вопли перекрыла истошная сирена, из-за угла вылетела милицейская «девятка», за ней белобокая ГАЗель «Скорой». Кардинал схватил девушку за руку и нырнул вместе с ней в тёмную арку двора.
– Вот это да! – восхитилась Вета! – А кто это так вдарил?
– Смотря, из какого мира, – осторожно ответил Бертран, – кто-то из Высших. Может, тоже Хранители. Последние дни отрываются.
– А как ты узнаéшь, куда идти? Где искать этот автобус?
– Кольцо, – он нажал на перстень и в воздухе повисла полупрозрачная голограмма карты, испещрённая венами направлений, точек и осциллограмм. – В эфире постоянно вспышки помех, видишь? Чёрно-фиолетовая – знак автобуса. Видимо, сейчас он курсирует сразу между несколькими мирами одновременно. Мы здесь. Если окажемся рядом с ним в радиусе десяти метров – дело в шляпе, сможем увидеть его, а он доставит нас, куда надо. Где-то через полчаса он будет на Красном Камне, вот в этой точке. Идём?
И снова замелькали дворы с ржавыми качелями, зарешёченные окна первых этажей, скамейки с бомжами, усыпанными алыми листьями, чёрные мусорные пакеты развевались на ветру пиратскими флагами. В столь ранний час старый двухэтажный дом содрогался от грохота из двух соседних квартир.
В одной гремело:
– Две ладошки, нежные кошки,
А за окошком ночь.
Две ладошки, нежные кошки,
Ты не прогонишь прочь.
Другая вторила:
– Больше, больше гламура,
И макияжа, и маникюра!
Больше, больше гламура,
Лицо – супер, и суперфигура!
В окнах мелькали пьяно дрыгающиеся тени, они вскидывали руки, трясли головами, словно желая избавиться от ненужной тяжести, издавали дикие вопли в безуспешной попытке перекричать колонки.
«Они обезумели, – мысленно поморщилась Вета и вдруг вспомнила своё знакомство с Сергеем Павловичем. – Боже… Это было чистой воды безумие. Я будто не в себе была…»
Пытаясь скрыть смущение от неприятного открытия, она то и дело поглядывала на серебристо-розовое небо, ожидая очередного «кошерного соляка».
– Слушай, – вздохнул, наконец, Бертран, почесав правую бровь, – я тогда залез к тебе в мозги... Сейчас все воспоминания откликаются, чем попало. Пока идём, расскажи, что за «тетрадки» такие.
Вета закусила губу, опустила голову и долго шла молча. Наконец, спросила:
– Ты действительно хочешь знать?
– Хочу. Когда я их вспоминаю, мне так тяжело, будто я потерял дорогих людей. Как Макджи, Герхардта, Михала... И я хочу знать, почему и как.
Девушка разбежалась, поддала что есть сил мятую жестянку из-под пива, подождала, пока она брякнется о бордюр, и начала рассказывать.
Тетрадки начались ещё в детстве, когда отца в чине лейтенанта перевели в военную часть под Нижнеилимск. Тогда он был молод, много шутил, улыбался маме и ей – восьмилетней девочке с шафранными бантами в косичках. Волоча тяжёлый ранец из школы, Вета «считала ворон» – ровные клинья уток под облаками, галок на голых яблоневых ветвях и ушлых воробьёв на расползающемся в трещинах асфальте. Птицы представлялись разноголосыми народами, что жили на самом деле в далёкой волшебной стране, а возвращаясь на родину, сбрасывали перья, чтобы превратиться в людей. Но родиной самих сказок всегда был Старый Дом.
Семью Маркиных поселили в двухэтажной коммуналке с двускатной крышей и массой соседей. Бревенчатые стены полнились звуками и запахами: по вечерам ступени визжали и пели на все лады, по коридорам гремела музыка из радиоприёмников, из-за двери, обклеенной газетами, неслась горечь подгоревшей каши, из клеёнчатой – замысловатая ругань, из крашеной зелёной краской – надрывный плач младенца.
Осенью, когда на Урале хозяйничали северные ветра, Старый Дом, скрипел, как бывалая шхуна: белые простыни надувались парусами, верёвки туго гудели снастями, антенна на крыше подрагивала, словно неправильно приколоченный бушприт, а чёрные фасадные доски стонали, будто самая настоящая корма. Сердце не раз замирало: казалось, ещё немного и грузный гигант оторвётся от стылой земли и взлетит навстречу небывалым приключениям, встроившись в утиный клин. Вета вообще сильно подозревала, что на чердаке в углу есть настоящий штурвал – блестящий и гладкий от сотни рук, впитавший солёные брызги всех океанов. И, если его повернуть и скомандовать: «Курс: зюйд-зюйд-вест! Поднять паруса!», Дом немного качнётся, расправит невидимые крылья и сорвётся ввысь. Но на чердачной двери всегда висел тяжёлый замόк и проверить догадку было невозможно.
Среди небогатого набора книжек больше всего она любила истрёпанные сборники Житкова и Крапивина – не раз заготавливала фляжку, прятала в холстяной мешочек сухари, чтобы однажды улететь вместе с птичками, как смешная Катя, или на ковре-самолёте, как Сашка и Виталька. Жаль, Нижнеилимск не смог подарить ей таких друзей – в школе всем заправляла конопатая Анька с резким петушиным голосом, а в Доме детей не было, разве что невидимый младенец, вечно кричащий за зелёной дверью. Валентину Петровну, злую колдунью с чёрной башней на голове, Вета боялась, как огня, лысого Семён Фокича, который держал мундштук для вонючих сигарет двумя чёрными кривыми когтями – тоже. Казалось, они заодно – вечно придирались к дешёвой одежде, выспрашивали о родителях и оценках в школе, читали нотации. Они и жили на первом этаже, насквозь пропахшем подвалом и колдовскими зельями. Пара за «клеёнчатой» дверью всё время ругалась и гремела бутылками, а жильцы за «газетной» дверью¬ оставались тайной за семью печатями.
В конце октября морозы неожиданно сковали землю, ровный слой жухлых листьев покрылся серебристым инеем, а Вета вернулась из школы и слегла с высокой температурой. Она просыпалась днём одна, отец дежурил в части, мама устроилась воспитателем в местный садик. Крохотную комнату заливал белый свет, из-за двери слышались знакомые позывные «Радио-Маяк». На душе было так тоскливо, что ни зачитанная до дыр «Чёрная стрела», ни «Остров сокровищ» не утешали. Девочка надела платье, ботинки, свитер и вышла в коридор. Из другого конца шепелявый диктор из транзистора пытался рассказать сказку, хрипя, улюлюкая и жалко подвывая. Усевшись на подоконнике, Вета некоторое время смотрела, как во дворе пёс облаивает кошку на рябине, а потом её осенило: приёмник гремел из-за «газетной» двери! Подкравшись ближе, она пыталась вслушаться в шорохи, но механические вопли заглушали всё. Внезапно чёрно-жёлтые столбцы и заголовки исчезли, а на пороге появилась маленькая старушка в круглых очках и с пучком седых волос на затылке.
– А я тебя знаю, – звонко сказала она, – ты – принцесса Иветта, да?
Девочка от неожиданности онемела, а соседка рассмеялась:
– Заходи, коли пришла. Мне тоже одной скучно.
Вета зашла и ахнула: стены комнаты сплошь покрывали выцветшие картинки с губастыми неграми в белых бусах, рыцарскими доспехами, старыми зáмками, женщинами в диковинных платьях, жирафами и морским берегом. С полок белели ракушки всех видов: колючие, игольчатые, закрученные спиралью, свешивались коралловые ожерелья, плетёные пояса и браслеты. От потёртого шкафа с множеством ящичков к оконной раме тянулась бельевая верёвка, рядом с железной койкой на электроплитке подгорала...
– Каша! – взвизгнула старушка и, схватив полотенце, переставила кастрюльку на разделочную доску.
На бегемотообразном комоде затаились всего две фотографии: на одной черноволосая женщина с букетом сирени, на другом лысый мужчина в мятой рубахе.
– Василий, сын мой, – негромко отозвалась соседка, – Утоп прошлым летом.
Вета недоумённо почесала в затылке: этот неряшливый дядька – её сын?
– Пил он. Вот и утоп... Мёртвым царствие небесное. Ты чернилами писать умеешь?
Девочка помотала косичками. Старушка выдвинула один из многочисленных ящичков шкафа и достала стеклянную непроливайку, металлическое перо и толстую тетрадь. Иветта просидела в гостях до вечера, сажая синие кляксы на жёлтую клетчатую бумагу и выписывая под диктовку кривые буквы. Счастью её, казалось, не было конца, когда добрая волшебница протянула письменные принадлежности:
– Дарю, принцесса. Пиши хорошие сказки.
Следующим утром Вета, не завтракая, достала гостинец, устроилась за шатким столом и обмакнула перо в чернила. Как ни странно, история полилась на страницы сама собой: капитан Парассо с дурным характером и обвислыми усами хмуро глядел с корабля на берег острова. Он с утра был не в духе: кто-то стащил из его каюты остатки грога, и, судя по походке боцмана, это был он. Но капитан был не дурак: боцман – единственный, кто знает выход из этого узкого пролива, а поэтому с расправой надо бы обождать. Но потом капитан его не пощадит... И тогда доля сокровищ боцмана достанется ему, Парассо...
Уже потом появился Гурό – суровый охотник из джунглей, маленькая колдунья Пáола с чёрными косами, Элано – робкий эльф, который умел танцевать и во всём хотел походить на брата – хитрого и сильного воина, ловкая плясунья Идáна и далёкая страна Виноградарей, где растили сладкий розовый виноград размером с дыню.
Всю неделю, пока саднило горло и температура поднималась до тридцати восьми, Вета аккуратно вписывала приключения героев в едва заметные клетки листов. А когда сказка вдруг почему-то останавливалась, девочка брала тетрадь подмышку и стучалась в «газетную» дверь. Нина Вениаминовна здорово рассказывала о жарких пляжах на далёком юге, легендах о старых крепостях и кладах, удивительных свойствах камней и растений. Пока они обедали варёной картошкой(каша так вечно и подгорала), сказка оживала снова и синие буквы знаменовали новое путешествие к Озеру Снов или в Таинственные Подземелья.
А потом старушка слегла. Сразу откуда-то взялись два угрюмых дядьки, представились родственниками, принялись пить, браниться, делить и без того крохотную комнату. Лишь один раз, когда они ушли сдавать бутылки, Вете удалось проникнуть за «газетную» дверь. Нина Вениаминовна исхудала, пожелтела, глаза потускли, уголки рта низко опустились. Девочка взяла её за руку и заплакала.
– Сделай то же, что я для тебя, – прошептала соседка. – Пусть люди знают, что сказки живут вокруг. Что чудеса рядом, только руку протяни.
А потом ввалились дядьки, загремели консервами и жбанами.
– Чего тут расселась, а, соплявка? На метры мои претендуешь? Своих мало? А ну, пошла отседова, курва малолетняя!
Вета разозлилась и решила вечером наябедничать отцу. Однако, тот вернулся с дежурства непривычно злой и пахнущий спиртом. Не дослушав до конца, он попросил принести тетрадку и начал небрежно листать. Затаив дыхание, девочка, ждала вопросов, как же капитан Парассо и боцман теперь выберутся из подземелья, или что теперь будет делать Паола, которая только что сбежала из крепости на Озере Снов. Однако, отец молчал и хмурился, напряжённо потирая правую бровь. Потом натянул сапоги и быстро вышел. Заподозрив неладное, Вета бросилась следом, но было слишком поздно: когда она спустилась во двор, из ржавой бочки вовсю валил дым, несло бензином и мёртвыми сказками. Ветер рвал сизые нити, унося далёкую страну Виноградарей ввысь, в равнодушную фиолетовую небыль.
– Папа! Папа! Что ты наделал! Там же Элано! Гуро и Паола!
Отец сплюнул, последний раз затянулся, отбросил папиросу, придавив её останки подошвой, и угрюмо обронил:
– Чтоб я такой погани больше не видел. Поняла? Чтоб моя дочь всякой херовиной бумагу портила... Чтоб смеялись все над ней... Да ни в жисть... Нормальным человеком будешь. Поняла?..
Пепел Таинственных Подземелий и жарких джунглей оседал на рябинах чёрным снегом. Мёртвые сказки пахли ядом и злобой. Не в силах больше смотреть на гибель мечт и фантазий, Вета горько заплакала и убежала в Дом. Он должен был помочь, Он должен был понять и дать сил пережить...
Отец больше никогда не увидел тетрадок. А сама Вета, сколько ни пыталась возродить погибших героев, так ничего и не удалось – выходили лишь куклы из папье-маше, неживые, послушные марионетки, будто в бочке сгорело нечто большее, чем просто бумага. Они остались жить лишь в её сердце за тяжёлой дубовой дверью...
– Пришли, – неохотно прокомментировал Бертран и вдруг добавил, – ты прости, что я тебе тогда про отца сказал. Неправда это.
За спиной его на фоне безликих многоэтажек серели контуры стен остановки. На облезлых кусках штукатурки крупно чернели матерные слова, неприличные рисунки и замысловатые символы граффити. В правом углу в землю намертво вросли каменные ножки старой лавки, лишённой сиденья, в левом прела груда мусора из сигаретных пачек, окурков, бутылочных осколков и использованных презервативов.
Вета хотела сказать, что он не прав, что любви отца действительно не хватало, и что Сергей Павлович был ошибкой, и Бертран не такой, нет-нет, совсем не такой, как вдруг боковым зрением отметила слева жуткую гигантскую тень.
Обернулись они разом. Зыбкие контуры Чёрного Автобуса неприятно подрагивали, напоминая бока голодного хищника. Дверь с шипением отъехала, приглашая внутрь, и Вета отчётливо поняла, как сильно ей туда не хочется: обратного пути не будет.
– У нас нет выбора, – рука Бертрана тяжело опустилась на плечо. – Идём.
Кардинал шагнул во мглу проёма, и девушка поспешила за следом: от страха почудилось, будто мужчину навеки поглотила тьма. В утробе монстра царил густой фиолетовый полумрак, по окнам ползли липкие свинцовые потёки. Иветта торопливо села рядом с Бертраном – кожаное сиденье податливо прогнулось. Дверь хлопнула, Автобус затрясся, словно в агонии и, низко взревев, куда-то рванул.
Девушка с ужасом обернулась по сторонам: адская машина была полна пассажиров, отдалённо напоминающих детей: маленькие, бледные, с чёрными губами и мёртвым, безразличным взглядом. Все они сидели неподвижно и апатично смотрели в одну точку, покачиваясь лишь на редких ухабах.
И вдруг ей почудилось, будто кресло под ней шевельнулось. Вне себя от ужаса, Иветта перевела взгляд на тёплое кожаное покрытие и слегка коснулась его кончиками пальцев.
«Оно дышит! Господибоже, оно, мать его, дышит!»
Ей стало дурно, и, если бы не шампанское, из горла вырвался бы истеричный вопль. Сейчас же сил хватило лишь прошептать:
– Бертран… Автобус… он живой…
– Сиди, – процедил кардинал, положив широкую ладонь ей на колено.
– Куда… куда мы едем? – еле выдавила девушка.
– На тот свет.

Сообщение отредактировал Rianna - 18-03-2010, 17:19

[Рожкова >>>]

Как всегда, впечатляюще!!!
Немного смутила должность Бертрана - "командир" отряда серых кардиналов. Уж очень по пионерски)))
Насколько я поняла, Валентин и Вета- ровесники, но она описывается, как молодая девушка, а он - побитый жизнью мужик. Интересно, за какой прмежуток времяни он успел до такого докатиться?
И ещё вопросик. Откуда у неё столько футболок с дуратскими рисунками?))))))

[Rianna >>>]

Рожкова, огромное спасибо, что прочитала! Слов нет, как благодарна!
Насчет должности Бертрана - увы, ничего другого придумать не смогла. Нужно было что-то универсальное, вне всяких национальностей и языков, ведь кардиналы многонациональны. В общем, другого синонима не нашлось.
Валентин и Вета - не ровесники, она его всё-таки младше на пару лет, но для их внешности и внутреннего мира это значительная разница. Не знаю пока куда, но постараюсь об этом упомянуть. Я наивно думала, что того, что Валентину осталось учиться пару лет и "в деревенскую школу" вполне хватит, чтобы объяснить разницу в возрасте. Скорее всего, ей было семнадцать, а ему двадцать один при их первой встрече. Сейчас ей двадцать один, ему - двадцать шесть-двадцать семь.
А футболка-то с надписью вроде одна была? ))))))

Сообщение отредактировал Rianna - 19-03-2010, 21:56

[Рожкова >>>]

Rianna, я просто, не в курсе сколько лет в России учатся(думала4). Вот у меня и получилось максимум 2 года разницы.
Сейчас футболки найти не могу, но вчера кажется были: с клубничинами, с "Сименсом" и ещё футболки с "перекошеными лицами рок-звёзд" в магазине. Итого, за сутки(если не ошибаюсь) этот предмет гардероба поминался трижды))). Но, вполне возможно, это резануло глаз лишь от того, что Иветта(по первым описаниям) представилась столь утончённо-изысканной и мне было трудно вообразить её в таком прозаическом прикиде.


Сообщение отредактировал Рожкова - 20-03-2010, 2:09

[Rianna >>>]

Рожкова

я просто, не в курсе сколько лет в России учатся(думала4). Вот у меня и получилось максимум 2 года разницы.

Эх... Постараюсь где-нибудь об этом упомянуть. Скорее, нужно в "Лунной флейте" - что здесь имеется ввиду обычная пятилетка. И о том, на каких курсах тогда были герои.
Заметила, что на утехе нет добавленного(никто не комментировал, я и решила, что кому оно надо). В общем, я так исправила::
Скатав старую палатку, Валентин поселился на берегу шумной Гремучки, устроился пастухом в местном селе.

Собрав заработанные деньги, парень вернулся в общагу. Ещё год из положенных пяти и прощай Гремячий – здравствуй захолустная школа и собственная избушка с баней и колодцем. Сельским учителям в виде поощрения предоставлялось жильё в деревне, обычно бревенчатый одинокий дом на окраине.

Пару раз Иветта открывала толстую тетрадь и искательно смотрелась в чистый лист, но на душе было пусто, как и в общаге. Второкурсники не спешили покидать уютные гнёзда.


И в предыдущих главах я добавила насчёт сказок в тетрадках:

Осенний ветер был сладковатым и прохладным, словно из далёкой страны Виноградарей, что таилась в старых тетрадках.

«Он говорил, что я – всё. Что ещё пару недель и он разведётся. Что лучше лежать в могиле, чем с ней рядом… И всё это обман, обман… Да разве можно так врать: в глаза, чуть ли не со слезами на глазах? Видно, сказкам место только в тетрадках...»

В нём таились звёзды в гриве единорога, рубины в драконьей короне и солнечные зайчики, что пахли ванилью. Забытые чудеса из детства вернулись. Эта сказка – всё, что у неё есть, ни за что нельзя позволить испортить её. Всё должно оставаться так, как есть.

Иветта слушала, приоткрыв рот и ничегошеньки не понимая. Где-то далеко-далеко, на задворках сознания эхом отдавалась информация о неминуемой гибели, но девушка видела совсем иное: льдисто-голубые, глубоко посаженные глаза, прямой нос с узкими крыльями и резко прочерченную линию губ.
«Он похож на брата эльфа Элáно», – вдруг подумала она.
(Здесь намёк на Люциуса, брата Элланора))))

Это не сказка, а так, криминальная хроника. Удостоверение – это ведь обман. Обман, чтобы проникнуть в квартиру. Ограбить, убить… или ещё что похуже…

Зелёные кафтаны непривычного покроя сочетались с шутовскими колпаками и лёгкими кожаными сапожками. Руки ловко орудовали скрипками, лютнями, губы – флейтами. Сказка оживала на глазах.

Крупные зубы царя в темноте казались ей острыми клыками, в уголках его век затаились тени, превращая лицо в череп с чёрными провалами. Сказка превращалась в старую легенду, тёмную и неприятную.

Голова-одуванчик поникла, взгляд устремлён на босые ноги на бетонной площадке, но не здесь, далеко-далеко. Сердце девушки забилось чаще. Что это? Сон? Или ещё одна страшная сказка?

– Убей меня, убей себя,
Ты не изменишь ничего.
У этой сказки нет конца,
Ты не изменишь ничего, – пообещал напоследок голос.

Сейчас футболки найти не могу, но вчера кажется были: с клубничинами, с "Сименсом" и ещё футболки с "перекошеными лицами рок-звёзд" в магазине. Итого, за сутки(если не ошибаюсь) этот предмет гардероба поминался трижды))).

Блин)))) С футболками - я их просто из жизни натаскала)
"Siemens" я сейчас заменила на «Поговори с человеком о нём и он будет слушать тебя часами». Во-первых, касается времени – значит, плюс к идее, а, во-вторых – это на самом деле 2 стороны одной футболки. Когда я в сотовой связи работала, компания "Siemens" нам дарила кружки и футболки))) Может, стоит упомянуть об этом факте в карьере Веты?)))
С клубничинами – придуманная. Вроде. Вроде в жизни она просто малиновая. Просто клубничин захотелось. Опять же аппетитности прибавило девушке в окружении мужиков))
Футболки с вытянутыми лицами. Магазин «Manytoo» списан с оригинала, только он находится рядом с моей работой и зовётся «Тотем», и продавщицы там милые и добрые)))) Но именно футболки – тысячи, сотни футболок со всех сторон смотрят на тебя, когда заходишь в магазин. Их можно разглядывать часами! Но, как известно, качество печатания изображений всё ещё у нас не на высоте, поэтому рисунки на ткани в основном все размазанные, какие-то аляповатые, а лица трудноузнаваемвые)))

Но, вполне возможно, это резануло глаз лишь от того, что Иветта(по первым описаниям) представилась столь утончённо-изысканной и мне было трудно вообразить её в таком прозаическом прикиде.

Честно -пока не знаю, что на это сказать) Подумаю. Просто подумаю над её образом)
Ты - классная!

Сообщение отредактировал Rianna - 21-03-2010, 10:13

[Rianna >>>]

Глава 16.
По ту сторону. Так держать, Бертран, так держать.

Постигай порядок...
Постигай порядок -
Кто Святой отец...
Кто ни разу не жилец...
Кто разорвал кольцо...
Кто упал под колесо...
В аккурат всё сбудется...
Всё позабудется...
Всё образуется...

Вода играет...
Воск плывёт,
Дитя умирает,
Старичок поёт:
Сядь на лесенку,
Послушай песенку,
Сухого колодца,
Виноватого уродца...

Ниже кладбища...
Выше солнышка...
Ниже кладбища...
Выше солнышка
прыг — под землю!!
Скок — на облако!!
Прыг — под землю!!
Скок — на облако!!

Е. Летов, «Прыг-скок»


Чем дальше, чем больше в Автобусе пахло страхом и безнадёгой. Бертран вспомнил, как когда-то Он приезжал и за ним. Только тогда это был Чёрный Экипаж: гармошка крыши натянута на коляску, и там, внутри, настолько темно, что по спине пробежал нехороший холодок. Четвёрка вороных стояла смирно и не дышала, не цокала по мостовой, не всхрапывала и не мела бока хвостами. А на кóзлах никого не было.
Дверца призывно открылась, и прямо к деревянным башмакам мальчика, на камни брусчатки, разложились ступеньки лестницы. От страха он выронил яблоко, только что украденное с лотка, и убежал, грохоча каблуками по мостовой.
«Но, видно, от Судьбы не уйдёшь…»
Бертран смотрел на полупрозрачные детские лица и вспоминал себя в этом возрасте. Тогда он страстно мечтал узнать, какими были его родители. Мать представлялась красивой, улыбчивой и золотоволосой, отец – умным и решительным, с сильными руками и добрым советом. Сколько носов пришлось разбить приютским мальчишкам, доказывая кулаками, что его мать не портовая шлюха, а отец – не спившийся сутенёр. Он помнил их всех: Кривого Анри, Гнилого Пьера, Матье Прыща. Они любили подкрасться сзади, набросить на шею пояс и душить, а пока ты отчаянно пытался высвободиться, радостно пинали тощие бока. Помнил жестокосердую Мари в бородавках, надзирательницу, что обожала запирать детей в кладовке. Сколько ночей пришлось простоять в той тёмной и узкой, как гроб, темнице, наедине с крысами…
Единственным, кто подходил под выдуманное описание отца, был Макджи. Как впоследствии узнал Бертран, в кардиналы избирали лишь за высокие заслуги в духовном служении и только по достижении тридцати лет: Али спас от наркомании несколько сотен семей, Михал вывел из подземелья общину, обманутую лжепроповедником, Чан раздавал деревенским беднякам вещи. До Посвящения будущие братья мерили недоверчивыми взглядами в обеденной зале, старательно обходили его стол, подсмеивались на тяжёлых тренировках, ставили запрещённые блоки и подножки, – никто не понимал, как такой молодой и глупый дьякон может встать вровень с ними, великими Хранителями, прожившими не одну сотню лет. Больше других усердствовал Марк. Он нападал смело, с улыбкой, совсем как Кривой Анри, зная, что новичок не сумеет уйти от сложных приёмов. Но хуже всего ранили его шутки: он потешался над седой шевелюрой, над крошкой Жаннеттой, над неуклюжей манерой боя. Один Сатурн знает, как сильно хотелось разбить его круглые очки.
Один Макджи верил в него с самого начала: ему не раз приходилось вступаться и разнимать их с Марком, канадец упорно не замечал шёпотков за спиной, до седьмого пота повторял с Бертраном сложные упражнения и приёмы, учил абстрагироваться от условностей человеческого мозга и медитировать, вслушиваясь в звуки Вселенной. Мало того, белобрысый канадец радовался каждому успеху ученика, улыбался, клал ему на плечо сухую ладонь и повторял:
– Так держать, Бертран, так держать.
И, Великий Змей, как не хватало сейчас этой поддержки, этого дружеского прикосновения! Он знал бы, что делать, скажи «отчим» ему хоть полслова.
Бертран вдруг задумался.
«А для чего, собственно, я жил все эти годы? Что делал?»
Вспомнились отжимания на кулаках перед сном, долгие мантры на холодных ступенях Чертогов, мозголомные апокрифы Юнга, Канта и Ницше. И молитвы, тяжёлые и горькие, он молил Жаннет о прощении каждый вечер, не в силах простить себя. Он хотел... хотел доказать, не им, не кардиналам, не себе, а Макджи, что тоже достоин сана хранителя. Всё ради Макджи, ради его улыбки и «Так держать, Бертран, так держать».
Несмотря на нехватку фактов исчезновения второй группы, Бертран твёрдо понимал: наставник мёртв. Сколько носов не разбей, не оживёт. И боль потери становилась всё горше с каждым днём, требуя жестокого отмщения обидчику. Ведь, таких, как Макджи, больше нет.
«Я выясню, как он погиб, во что бы то ни стало. А когда выясню, убью того ублюдка. Если тот вор замешан в этом, он пожалеет, что появился на свет...
А потом... Что потом? Как жить с этой дырой внутри?»
Бертран скосил взгляд на сжатую, как пружина, девушку: в чайно-карих глазах волны страха, неуверенности, чёрные губы стиснуты в полоску. Но даже испуг не способен изуродовать эти изящные черты, эту линию точёного подбородка, к которой так и хочется прикоснуться...
Кардинал с трудом сдержал себя. С той ночи прошло лишь несколько часов, но, ему казалось, недель или месяцев. Если всё пройдёт гладко, не придётся задействовать флейту Кришны и калечить чувства Иветты. Хотя, было бы лучше, если бы она сама выбросила его из головы... Получится ли забыть её там, в Чертогах? Или ничто не помешает хладнокровно отбирать и готовить новых кардиналов, собирать каждый год время в склянку, чтобы снова и снова защитить эту проклятую вселенную?..
Автобус покачнулся и замер, дверь с шипением распахнулась, открывая сизо-тусклый просвет. Дети начали вставать и выходить.
– Слушай внимательно, – обернулся к девушке Бертран. – Мы найдём её. Мне придётся замаскироваться. Ты должна вернуть ее, во что бы то ни стало.
– Как?
– Соври. Наобещай игрушек, конфет, сказок на ночь... Что там детям обещают... Лишь бы она вернулась, собрала время и заделала дыры.
– Бертран... Я не смогу. Детям нельзя врать. Она же всё поймет.
– Твоя задача – сделать так, чтобы она приняла всё за чистую монету.
– У меня нет денег на ребёнка... Да и отец...
– Иветта, – оборвал он, – ты жить хочешь? Есть, пить, сказки свои писать?
– Да...
– Ну, так идём.
Когда Автобус уехал, пришлось долго оглядываться в густой серой, как студень, мгле. Мир мёртвых напоминал картину душевнобольного сюрреалиста: безликие бетонные заборы, лестницы, уходящие в дымчатую пелену, и двери. Сотни, тысячи самых разных дверей – деревянных, металлических, стеклянных, пластиковых, с ручками и без, с массивными амбарными замками, с железными засовами, с ключами, торчащими из скважин. Одни плыли в воздухе, другие зарывались в сухую безжизненную землю. Сквозь рваные клочья туч по небу змеёй бежала гигантская строка: «ТЫ НИКОМУ НЕ НУЖЕН... НИКТО ТЕБЯ НЕ ЛЮБИТ...».
Вета наступила на что-то хрустнувшее и подняла ногу, чтобы убрать с подошвы мусор. Им оказалась треснувшая пустышка с голубой пластмассовой каймой и жвачкой на краешке.
Бертран провёл по лицу, наскоро что-то прошептал и всем телом ударился оземь. Девушка ахнула, не веря глазам: с пыли, отряхиваясь и ворча, поднялся огромный чёрный доберман с массивным египетским крестом на мощной шее. Серые глаза глядели также строго, на бакенбардах серебрилась короткая шерсть. Бертран чихнул и вывалил мокрый розовый язык.
В голове пронеслось:
«Ты будешь мёртвая принцесса, а я твой верный пёс».
– Зачем? – только и смогла спросить она.
– Мне нельзя бывать здесь, – ответил он с примесью сухого лая. – Но защитить тебя я должен. Идём, она не успела уйти далеко.
Среди полурассыпавшихся опустелых дворов то там, то здесь попадались пустые коляски, вымазанные в грязи колыбельки со старыми погремушками. Посреди разбитого тротуара сама собой крутилась карусель, одиноко свистя несмазанной осью. Вете на секунду показалось, что она видит на облупившихся сиденьях детей, что грустно мелькают бледными отрешёнными лицами.
Дальше с обеих сторон потянулись нескончаемые ряды гаражей – низких бетонных коробок, запертых ржавыми дверьми. В проходах часто пестрели брошенные игрушки: медвежонок с оторванной лапой, перевёрнутый грузовичок, лопнувший мячик. Казалось, за спиной пройденные «коридоры» стремительно меркнут, но оборачиваться не хотелось. Девушка остановилась: на фонарном столбе среди истёртых объявлений желтел обрывок газеты с неразборчивой фотографией.
– «Пропал мальчик, Ваня Узелков, 8 лет. Волосы чёрные, глаза голубые. Был одет...»
– Идём, – глухо пролаял Бертран, – чем дольше она здесь, тем сложнее будет до неё достучаться.
– Почему? Что с ней случится?
– Попав сюда, дети гаснут. Развоплощаются. Это место высасывает их души.
Вета сглотнула и зашагала быстрее. Пейзаж сменился развороченными дворами с кусками лестничных маршей, изогнутыми змеями металлических перил. Рядом с гнилыми скамейками, изрисованными жуткими рожами, из урны торчали детские ботинки разных размеров. Возле маленьких разбитых очков белел носовой платок со следами свежей крови. Где-то мерно скрипели пустыея качели, и скрип этот неприятно царапал нервы.
Откуда-то послышался сдавленный детский плач и тут же умолк. Когда они поравнялись с глухим деревянным забором слева, воздух наполнил гнетущий шелест, словно тысячи сумасшедших принялись неистово бредить. Вета стиснула зубы от желания закрыть уши ладонями.
Сначала шёпот крался по доскам, словно призрачная тень, но чем дальше они шли, тем разборчивее становились слова:
– Ты любименький, сыночек, родненький,
И понесут-то тебя, добрый молодец,
И по широкой-то, все гладкой улочке...
И опять:
– Да попрошу я, сиротинушка,
Что тебя, мила доченька,
Да погости, мила доченька,
Да во своем теплом гнездышке.
Теперя не неделюшку тебе неделывать
И не денечек тебе деневать...
Голоса плакали. Рыдали на все лады. Выли.
– Что это, Бертран? – прошептала Иветта. – Что это такое?
– Матери, – тихо ответил тот, слегка наклонив собачью голову. – Плачут по покойным детям. Отказались, а потом плачут.
Девушка похолодела от ужаса. Голоса были пусты и мертвы от безвозвратной потери, но такая непередаваемая горечь слышалась в них, что никакое шампанское не могло помочь.
– И прогляни-ка ты очам ясныим,
Так уж скажи-ка словечко ласково..
«Жуть-то какая... Они ошиблись и платили всю жизнь... А может, больше...»
– Из-за моря, из-за леса возвращаются,
Ждут да и дождутся,
А тебя, мой милый дитятко, не воротишь.
И не встречу я тебя на ясной тропиночке,
И никто мое горюшко не снимет
С несчастной моей головушки...
– Бертран... – она склонилась над доберманом, – и ничего нельзя вернуть?..
– Человек делает выбор один раз... – глухо пробормотал пёс и угрюмо замолчал, будто ему дали под дых.
Безликая пелена уплотнилась, рассыпав вокруг густые хлопья тумана. Запахло странно – молоком и слезами. Девушка задрала голову, небо злорадно известило: «...У ТЕБЯ НЕТ ДОМА...» и меланхолично укуталось в толстое одеяло мышиного цвета. Раздвигая руками белесую хмарь, она с трудом разглядела бурые очертания невысоких фигур и озадаченно застыла. Внезапный порыв чего-то тёмного сорвал плотную завесу и Вета отпрянула.
Дети, мёртвые брошенные дети, стояли молчаливыми рядами и равнодушно смотрели на пришельцев. Больше всего было младенцев. Пошатываясь на нетвёрдых ножках, они провожали жуткими немигающими взглядами, словно ожидая чего-то.
«Видимо, в таком возрасте больше бросают», – подумала девушка, ёжась.
Их было много, так много, что и не сосчитать. Бледные, черногубые. Чёрные кудри, бритые затылки, пыльные банты, лбы в ссадинах, и глаза, пустые, как у кукол, холодные, немые. Иветта вдруг заметила, что одни много бледнее других, словно выцвели и потеряли объём. Дети механически расступались, давая дорогу, Бертран трусил рядом, но ощущение того, что всё это – одно большое кладбище, никак не отступало.
«Где же ты? Где ты, Римма?»
Кружевные воротнички, заколки, зимние шапки... Костюмчики, жуткие лохмотья, яркие комбинезоны... Грязные щёки, сопли под носом, синяки, царапины...
Светлая чёлка промелькнула среди круглых лохматых макушек ярким лучом надежды. Пижама розовела свежим флоксом внутри клумбы увядших навеки цветов жизни. Вета даже удивилась собственной радости.
– Римма! Римма, стой! Я здесь, здесь!
Расталкивая безвольные, словно манекены, тела она пробралась к дочери, но та уже мало отличалась от остальных. Пустые глаза, апатичный взгляд, едва бьющаяся жилка на шее.
– Ри... Римма! Очнись! Скажи что-нибудь!
Девочка болталась в руках, как тряпичная кукла, не узнавая никого вокруг. Вета безуспешно тёрла ей щёки, что-то кричала, но дикое отчаяние подступало к горлу с каждой секундой. В конце концов, девушка опустилась на холодную землю и принялась раскачиваться, баюкая дочь.
– Давай... Скажи хоть что-нибудь. Я же здесь, с тобой. Я пришла, чтобы тебя забрать... Вернись ко мне. Будем подругами. Хочешь в кино вместе? Сказку на ночь и чай с малиновым вареньем? Или по магазинам... На выставку японских гравюр...
Вета закрыла глаза, не в силах видеть эту безликую толпу. Губы всё ещё что-то шептали, касаясь тёплой мочки уха Риммы, словно невидимые голоса матерей. И вдруг сквозь тяжёлое дыхание Бертрана послышалось хриплое:
– Враньё...
Боясь спугнуть чудо, девушка отняла от груди ребёнка и заглянула в грустные глаза цвета свежезаваренного чая. И тут же опустила голову.
– Враньё... Прости... Я бы и правда хотела иметь такую дочь, как ты. Когда-нибудь. Нянчить, заботиться... А сейчас даже о себе позаботиться не способна. Не знаю, зачем живу, чего хочу...
– Знаешь. Просто боишься. Что не получится, что они все умерли. А они живут. И всегда жили с тобой рядом. И эльф, и Гуро, и Идана.
– Откуда... Почему ты так думаешь?
– Я знаю. Ты просто струсила, как твой отец, ты ему поверила. А бояться нельзя. Страх заставляет стать хронофагом и пожирать своё время. Скажи, сколько бы историй ты написала, если бы могла?
Вета поняла, что тяжело дышит, не в силах оторвать глаз от Риммы. Слёзы подступали удушливой волной, горькой, как лекарство. Такое нужное лекарство...
Дочь вдруг порывисто обняла и зашептала скороговоркой, обжигая ухо:
– Ты, правда, хочешь, чтобы я вернулась?
– Да...
– Тогда слушай быстро и запоминай. Кардинал тебя использует, чтобы вытащить меня отсюда. Он хочет вернуть память Сатурну. Для этого ему придётся убить меня, а умирать я не хочу.
«Время лучше убивать, чем терять!» – прокричал сумасшедший бог в голове Иветты.
Вверху резко стемнело, словно чья-то тень закрыла невидимое блеклое светило.
– Вета, быстрее... – предупредил Бертран.
– Есть способ обмануть его, – продолжала Римма. – У тебя будет год, больше нельзя. Я буду с тобой, ничего не бойся... Ты меня и не заметишь. Скажи ему: грехи сына превзойдут грехи отца. И лишь совершивший грех да искупит его...
Вета почувствовала, как ухо щекочет, словно пером, повеяло тёплым, как нагретая подушка, дыханием. Руки свесились, удерживая в объятьях пустую пижаму. Девочка исчезла. Нет... она здесь, близко и в то же время недосягаемо. Внутри. Под сердцем. В голове вдруг чётко вырисовалась картинка, как голая замёрзшая девочка ранним утром бредёт по спящему осеннему городу: вся скрюченная, дрожащая. Фонари ещё не погасли, но все окна темны и равнодушны, разве два-три желтеют уютом кухонь. Ледяной порыв ветра приносит с пруда жестокий холод и, о, счастье! – простыню с чьего-то балкона. Девочка улыбается первой в жизни удаче, пытается закутаться в полотно с головой, но босые ноги жжёт стылый бетон. И она бредёт дальше, туда, где ждёт мать, которая обнимет и обогреет. Ведь не может же быть иначе, правда?..
– Вета!! Ты что наделала!
Бертран рычал, оскалившись, с клыков капала слюна. Дети пропали, небо налилось свинцом, в воздухе завывали несколько вихрей.
– Все теперь умрут, понимаешь?!
– Ты хотел убить её! – разозлилась девушка.
– По-твоему, может жизнь одного человека стоить жизни целого мира?
– А, по-твоему, нет?
Ветер взвыл громче, перекрывая голоса. Вета прикрыла глаза ладонью от пляшущей пыли. На горизонте жабой вздувалась синяя пугающая туча, она росла с каждым мгновением, грозя в скором времени подобраться к пришельцам.
– Беги! – пролаял Бертран. – Нас заметили!
Он зажмурился, помотал мордой и упал в клубящуюся пыль. Догонял Иветту уже злой, как чёрт, кардинал, не успевающий отплёвываться от пыли и песка. Он схватил её за руку и начал лавировать между заборами.
Всё слилось в кромешную желтоватую пелену, предметы угадывались по очертаниям. Ветер швырял в лицо скомканные обрывки газет, мокрые тряпичные игрушки, мелкие камни. Девушка налетала на что-то, запиналась, падала, Бертран выдёргивал её за шкирку и волок вперёд.
– От кого мы бежим?! – прокричала она.
– Кустόды* ! Стражи царства мёртвых! Отсюда не возвращаются!
Они бежали, что было сил, сопротивляясь неистовой силе ветра, но когда тьма накрыла целиком, стало ясно, что погони не избежать. Туча опустилась резко и хищно. Ветер стих так же внезапно, Вету и Бертрана качнуло по инерции, они навзничь рухнули в пыль. А когда поднялись, фиолетовые призрачные фигуры стояли кругом, за которым бушевал дикий ураган. Их голоса шелестели песком в стеклянной колбе часов, но так, что было слышно каждое слово.
– Живые... Живые...
– Смерть живым...
– Они наши... наши...
Костлявые пальцы потянулись вниз, к лицам, шеям, и девушка вдруг поняла, почему у детей такие бледные лица, чёрные губы и ногти.
«Они трогают каждого... А потом дети гаснут...»
– Идите к демонам!.. – устало рявкнул Бертран, неуклюже отмахнувшись. – Princeps gloriosissime... coelestis militiae, sancte Michael Archangele, defende nos in proelio...**
Призраки возбуждённо зашептались, суетливо задёргались. Кто-то потирал руки, кто-то издевательски смеялся:
– Твоя вера бессильна здесь, святоша... Мы уже были здесь... когда тот, кого зовёшь ты, ещё не родился...
– Вы ничего не можете... – выдавил Бертран и закашлялся, выплёвывая остатки пыли. – На нас кресты...
– Смертный... если ты думаешь, что каждый болван может повесить железную цацку... и заявляться сюда, когда ему вздумается... тогда ты уже мёртв...
И кардинала скрыла густая тёмная туча. Когда ледяные полупрозрачные пальцы сомкнулись на горле, Вета сумела перекричать бурю. Она рванулась из душной фиолетовой пелены, крест на груди подпрыгнул и тускло блеснул, поймав невидимый луч. Дикий свистящий вой метнулся вверх, разорвав ряды смерчей, лиловый туман отдёрнулся, словно от боли, и заскрежетал:
– Аааанкх!
– Ансаааата!
– Убирааааайтесь!
– Сгиииииньте!
– Прооочь! Вместе со своей сквееееерной!
Кто-то из кустодов, злобно визжа, ещё пытался дотянуться, но их пальцы таяли, руки рассыпались, как недавние надежды. Бертран хрипло хохотал, запрокинув голову.
– Что, ублюдки, слабо тягаться с вечной жизнью?
Вой вырос, усилился и перешёл в ультразвук. Казалось, ещё чуть-чуть и барабанные перепонки лопнут от избытка высоких частот. Исчерна-лиловая туча надулась гигантским спрутом с немыслимым количеством щупалец и принялась туго закручиваться вокруг людей. Взлетевший кардинал едва успел подхватить девушку в воздухе – ветер набрал такую скорость, что дышать становилось невозможно. Захлёбываясь, Вета обхватила мужчину за шею и уткнулась в грубую ткань его плаща. Банданы содрало, ветер рвал и смешивал седые и белокурые пряди воедино.
Пару бешено завертело, словно бельё в стиральной машине, пришлось вцепиться друг в друга намертво, так, что заныли рёбра. Ураган выл и стонал, поднимая их всё выше и выше, под самые облака, что оседали на одежде мокрыми хлопьями.
В конце концов, буря немного стихла, милостиво швырнув людей на твёрдую почву. Охнув, Бертран разомкнул объятья, сел и поднял голову. В лицо с аспидно-чёрного неба ударили тугие холодные струи. Их вынесло на пологий склон Лисьей горы, что царственно высилась над Демидовском, увенчанная сторожевой башенкой позапрошлого века. Внизу, за прудом, раскинулся центр города с громадой колеса обозрения и графитовыми стержнями высоток, справа мрачная Матвеевка, вся испещрённая жерлами печей комбината, полутёмная, с дымом, стелящимся вдоль района. Свет в окнах и фары машин блестели россыпью жёлто-красных экзотических светлячков. Они гасли прямо на глазах: два, пять, десять. Серебристо-синяя молния змеёй разрезала индиговый горизонт, осветив маковки сразу двух церквей, в отдалении глуховато треснул гром. Гроза уходила. Бертран тряхнул гривой, смахивая потёки воды. В другой ситуации он оценил бы грандиозность пейзажа.
Вета дрожала, поджав ноги на мокрой траве. Голова раскалывалась, будто кто-то раздробил топором затылок. Шампанское выветрилось, оставив тошноту и слабость, поэтому холод лишь радовал. Девушка подставила лицо дождю и вытерла остатки косметики полой плаща.
Кардинал грянул, перекрикивая гром:
– Ты хоть представляешь, что натворила?
– Зато, я поняла, что такое время, – огрызнулась Вета.
– И что же?
– Это жизнь. Твоя, моя, чья-то ещё. Жизнь.
Бертран замолчал, меряя слепым взглядом ночной город. Сквозь ровный шум ливня на набережной слышались отчаянные вопли, гудки машин и звон стекла.
Вдруг кардинал вытянул вперёд руку с кольцом и в мутном воздухе расцвела зеленоватая голограмма с лицом Мартина.
– Приём. Бертран, приём. Приём.
– Приём, Мартин.
– Как всё прошло?
– Дерьмово... Мы пустые. А у вас?
– Парень у нас. Марк хотел убить его...
– Марк? Он жив?! Что насчёт остальных?
– Не знаю. Он сбежал. Он что-то скрывает. Мы на углу Ломоносова-Первомайской, кафе «Штольня». Надо спешить, Бертран, в городе иномирцы...
– Сейчас будем. Приём.
– Приём. Бертран, приём. Приём. Сдаётся мне, это не первое исчезновение Старика из Чертогов...
– Что...
Голограмма растаяла, связь прервалась. Молния в последний раз, словно нехотя, озарила границы Матвеевки и угасла. Ливень стихал, капли долбили реже и тише.
– Ччто это за Чертоги ттт... такие? – клацая зубами, спросила Иветта. – Почему их нельзя покидать?
-----------------------------------------
* Страж, хранитель (лат).
** Княже преславный воинств небесных, святой архангел Михаил, защити нас в бою. Молитва «Ко святому Михаилу Архангелу».

Сообщение отредактировал Rianna - 6-04-2010, 9:01

[Rianna >>>]

Ну, не знаю. Бейте - не бейте... Вроде бы всё я в этой главе рассказала... Если что - можно и поправить... Я и так с ней уже всю голову себе сломала)))

Глава 17.
Убить бога.

Время — это мираж,
оно сокращается в минуты счастья
и растягивается в часы страданий.
Олдингтон Р.

Давным-давно, после просмотра «Супермена», Вета мечтала оказаться на месте журналистки Лоис Лэйн и мчаться в облаках на пару с героем, за плечами которого красиво развевался бы синий плащ. Теперь был и плащ, и герой, и небо, однако, от желаемой радости не осталось и следа.
«Он использует тебя...» – горели огнём в голове слова Риммы. Они жгли калёным железом, вновь и вновь вспыхивая перед внутренним взором.
Разрывая клочья влажных туч, они летели над Демидовском, окутанным тьмой и страхом. В этот поздний час город не спал. Пламя жадно лизало деревянный музей местного писателя, от бутиков слышался звон бьющихся витрин, на площади перед кинотеатром грохотал стихийный митинг с факелами, но всё перекрывал истошный вой сирен нескольких милицейских «девяток», обливающих проспекты мертвенно-синим светом. На улицах творилось что-то страшное: подростки тащили за волосы в машину вопящую женщину, у «Маркиза» гремела перестрелка, у колонн театра толпа плотным кольцом окружила двух дерущихся, брызги крови возбуждали их, сводили с ума. Мимо промчалась белобокая «Скорая», где-то визжала пожарная сирена. Люди кричали, грабили, куда-то бежали, падали, вставали и снова бежали. Вета сощурилась, вглядываясь в нечто огромное белесое и колышущееся в переулке: блестящие жвала и скорпионий хвост, сегменты, сквозь которые просвечивали полупереваренные люди. Оно ползло, давя машины и сшибая фонари, перекусывая провода, что слабо искрились.
Стало дурно. Девушка сглотнула и закрыла глаза.
«Всё из-за меня. Но разве я могла иначе?»
Рука мужчины больно давила на рёбра, надёжно прижимая к телу. Тучи подло сеяли стылой моросью, но симбионт даже в полёте не давал продрогнуть ни ей, ни владельцу.
– Так что за Чертоги, Бертран?
Кардинал вздохнул:
– Ты что из греческих мифов помнишь?
– Ну... Эм... Зевс... Афина... Гарпии...
– Ясно... Короче, отцом Зевса был Хронос. Тот самый, что ушёл вместе с Мартином и Олегом. На заре времён Зевс осмелился свергнуть отца и занять его трон. Макджи рассказывал, поскандалили они тогда круто, много дров наломали… Так круто, что облик планеты необратимо изменили. Но Зевс был не самым плохим сыном. В конце концов, он велел титанам создать для отца Чертог Времени, чтобы Хронос мог править и не делить с ним Небеса. Но если Хронос уйдёт из Чертогов и заново займёт трон, миру, который ты знаешь, грозит разрушение. Мы навсегда выпадем из времени, оно остановится и уничтожит пространство.
– Но он же ходит по земле и ничего...
– Если бы он занял трон, нас бы уже... Постой... О, боги... Мартин сказал, что это не первое исчезновение... Боги...
– А кто сейчас на троне?
– Что?
– Кто сейчас занимает этот самый трон?
– Не помню... Никто, вроде бы.
– Никто? Как это «никто»?!
– Выходит, кому-то надо было, чтобы Старик сидел в Чертогах и не высовывался, – пробормотал Бертран, сощурившись. – Поначалу Зевсу, чтобы не делить власть, потом Митре, Яхве, Христу, Аллаху... А сейчас, когда трон опустел, Старик вырвался из плена... Но почему на землю, не к святому Престолу?
– Хочешь сказать, нас никто не любит и не бережёт? – гнула Вета, но кардинал не слушал:
– Он тоже внутри, как и мы. Само Время во Времени... Но Он же больше никогда не рвался к власти, мог гулять по земле хоть каждый день... Зачем Его заперли? Не понимаю...
– Бертран, так бога нет?!
– Зачем он тебе? – равнодушно пожал плечами мужчина и, не получив ответа, продолжил, – Христос ушёл совсем недавно. По его словам, он сделал всё, что мог, для этого мира. Ушёл в другой, творить добро и благо.
– Да как он мог!.. – задохнулась от возмущения девушка.
– А ты бы выдержала две сотни лет подставлять левую щёку, когда тебя бьют по правой? Не суди, да не судима будешь. Помнишь? То-то. Аллах вообще плюнул в сердцах и хлопнул дверью, когда джихад, войну со злом в себе, люди объявили войной против неверных... Порой боги мало, чем отличаются от людей. И им надоедает стучаться в глухую стену...

В «Штольне» было темно – тусклый свет декоративной бленды на низком потолке неохотно расползался по неровному помещению, отделанному в стиле горного тоннеля. У стен, в которых зеленели куски фальшивого малахита и яшмы, теснились деревянные, грубо сколоченные, лавки. В центре темнело изогнутое деревянное тело сказочного полоза, извергающее из зубастой пасти воду в фонтан. Лишь стойка с зеркалами и батареей бутылок мешала полной атмосферности.
Кафе почти пустовало: лишь три из десяти столов занимали мрачные личности, при одном взгляде на которых становилось ясно, что с ними лучше не связываться: сжатые, словно пружины, они вели жуткие беседы вполголоса, а включить музыку бармен не осмеливался. Среди таких оказались и четверо совсем странных: взъерошенный бородатый дед, двое в старомодных плащах и один прощелыга со шрамом. Они заказали водки, запечённую в сыре рыбу и паштет. Уселись в углу и затихли. На них поглядывали недобро, но задирать, как ни странно, не пытались.
– У вас всегда так в городе: пожары, разрушения, а все кабаки открыты? – поинтересовался Олег.
– Этим торгашам что теракт, что революция: лишь бы бабло капало, да побольше! Вишь, народу тоже надо схорониться да выпить, а это тоже бабки... Слышь, Олег... – пьяно подмигнул Валентин. – Он, Марк этот, не по-русски чё-то нёс. Когда меня чуть не придушил, гад. Ща вспомню... Да два тум... тасун... пос... мортим туса... нут...
– Шестьдесят шесть пгеисподен Абадонны! – выбранился Мартин и тут же закрыл рот ладонью.
– Что Марк хотел взять у него? – удивился Олег. – Флейту?
– Силу, что можно ещё взять! Ты, что, не читал секгетный тгуд Загатустгы «Как убить бога»?
– Сдался на пятой главе, – сознался здоровяк, потирая лысину, – уж больно мудрёно излагает... Пятнадцать лет к ней допуск ждал, а оказалась такая нудятина. Погоди... как ты сказал, «бога убить»?
– Именно, дгуг, мой, именно! – волновался кардинал. – Вот зачем ему Стагик.
– А вор? Вор-то ему зачем?
Мартин уставился на обалдевшего Валентина так, будто тот был явной ошибкой природы и его, Мартина, стройной теории.
– Бога можно убить? – с подозрением поглядывая на старика, переспросил вор. Тот перестал возить по столу салфетку, изображая, вероятно, кораблик, быстро поморгал и высунул вместе с языком кончик карамельки.
– Попгобуешь ещё газ – оскоплю и не спгошу, как звали, – холодно парировал кардинал, поджав от досады губы.
Широкая тень заслонила туманный свет бленды и упала на стол.
– А вот и мы, – хрипло объявил Бертран, рухнув рядом с Олегом на лавку, которая жалобно скрипнула под его весом.
Вета молчаливо села на краешек напротив, Мартин поднялся и вежливо пропустил её к богу. Валентин с интересом следил за девушкой.
– Что будешь? – спросил у неё Бертран.
– Чай... чёрный...
– Так... А вам кому чего?
Кардиналы покачали головами, вор благоразумно промолчал. Командир подозвал бармена, заказал два крепкого чаю с лимоном, салат с курицей и горячее жаркое. Напитки принесли на удивление быстро, официантка бухнула на стол две чашки и тарелку, буркнула: «Жаркое готовится» и поспешно скрылась на кухне.
Бертран подвинул салат Иветте, но та глянула безучастно и отвернулась к расцвеченной прожилками стене.
Олег откашлялся в кулак и, чтобы разрядить обстановку, начал:
– Бертран, Марк посмеялся, когда Мартин спросил про братьев. Хотел утащить с собой Старика. Убить нашего парня. Заклятие даже сказал...
– Загатустга, – кивнул Мартин, – «Как убить бога». Помнишь, шестой способ: «...лишь в человеческом обличьи... и произнеся da tua dum tua sunt…»? Она ещё без последней страницы была...
Бертран шумно отхлебнул чай, поскрёб лоб, побарабанил пальцами по столу и помотал головой:
– Во имя Уробороса... Демон меня забери, если я что-нибудь понимаю... Мартин... Ты почему вообще решил, что это не первый визит?
– Не знаю, помнишь ли... лет двадцать-двадцать пять назад Гегхагдт обгонил, будто Магк пгосил подменить его в вечегнюю. Я тогда внимания не обгатил, а Гегхагдт, ты же зна... помнишь, какой он дотошный... в общем, смысл был в том, что Гегхагдт тогда подвёл Магка, и, как погядочный немец, гешил извиниться. А Магк... он злобно так бугкнул, мол, нельзя на тебя, Гегхагдт, положиться... Тот и гасстгоился. Чуть в депгессию не впал. И мне всё выложил...
– Погоди-ка... – протянул Олег. – Меняться же запрещено. Об этом все знают. Макджи бы три шкуры спустил...
– В том-то и дело, – грустно покивал Мартин. – Поэтому Гегхагдт и агтачился. Если бы Магк за пять минут до смены гукой сломанной не тгяс, он вгяд ли бы согласился. Симбионт просто не успел бы сгастить кость... Только Гегхагдт так негвничал, что и сам поскользнулся на ступенях и, как назло, ключицу сломал. Помните, там, у бассейна, где всё циновку бгосить хотели...
– Хитрό... – оценил Олег. – Герхардт ведь дежурил сразу после Чана, а Марк после Герхардта. А потом сразу Макджи заступал... Хочешь сказать, Марк умышленно от встречи с Макджи ушёл?
– Похоже на то. Гегхагдт был так взвинчен, что тут же вызвал ближайшего сменщика – Макджи. И тот вышел вместо него, сгазу после Магка. Думаю, именно на это Магк и газозлился... Он один тогда мог выпустить Стагика...
– Почему Макджи не знал об этом? – угрюмо спросил Бертран.
– Потому что Гегхагдт пгросил! Стыдно ему было...
– И на кой дьявол ему выпускать Старика?
Кардиналы молчали. Олег чесал вспотевшую от размышлений лысину, Мартин осторожно тёр виски, отгоняя подступающую мигрень. Получасовой мозговой штурм ничего не дал. Бертран в тоске оглянулся на девушку, что пришибленно забилась между Мартином и богом, и меланхолично полоскала в кипятке пакетик. От плаща и свитера, которые она бросила на спинку лавки, всё ещё тянуло сыростью. Взгляд задержался на её груди, туго обтянутой чёрной футболкой. Мокрые пряди торчали в художественном беспорядке, взор уныло точил столешницу, по щеке с волос бежала капля.
– Вета... Римма сказала тебе что-нибудь важное, перед тем, как... эээ...
Она пробормотала, не поднимая головы:
– Сказала... Грехи сына превзойдут грехи отца... И ещё... Что только тот, кто совершил грех, может его искупить...
– Peccata filii peccata patris superabunt* ... – глухо проскрипел Бертран и уронил седую голову на руки. – Евангелие от Иуды, Псалом седьмой...
Он вдруг поднял полные ужаса от немыслимой догадки глаза на Старика, задумчиво ковыряющегося в длинном носу и, заикаясь от волнения, произнёс:
– Не первый раз, говорите, Он здесь... Старый сукин сын... Вот почему тебя держали в Чертогах!
Старик икнул, проглотил карамельку и, надувшись, ударил по столу кулаком:
– Время – честный человек!**
– Бертран... А конкретнее? – напрягся Олег, удерживая обиженного бога через стол за плечо. Сатурн шипел, плевался латынью и ещё каким-то варварским наречием. Симбионты молчали, очевидно, стесняясь переводить. Вета машинально погладила его по всклокоченной голове и старик постепенно начал затихать, ворча и шмыгая.
Командир заломил за затылком руки, откинулся на спинку и безумно улыбнулся.
– Грехи сына превзойдут грехи отца... Помните Грецию? Помните, что натворил там Его сынок? Да, да, Зевс... Вывороченные горы, реки, повёрнутые вспять, лава из вулканов... ничего не напоминает? А вы выйдите наружу... Вот он, тот, кто совершил грех, – палец Бертрана упёрся в вора, – и тот, кто может искупить его. С него всё началось, им и должно закончиться...
– Не может этого быть... – потерянно прошептал Мартин. – Это чистое безумие...
Четыре взгляда скрестились на Валентине. Тот перестал жевать, нахмурился и с усилием проглотил кусок паштета.
– Чё я-то опять… Чуть чё, сразу я…
– Тебе надо сыграть на флейте... – отстранённо добавил Бертран.
– А что я получу взамен? – ухмыльнулся Валентин.
По его довольной физиономии чувствовалось, что он уяснил свою значимость, и собирается извлечь максимум выгоды из своего положения.
– Жизнь! – хрипло рявкнул командир. Ему хотелось придушить вора. – Я оставлю тебе твою жалкую жизнь!
Поморщившись, Вета что-то шепнула Мартину, он встал, чтобы выпустить её, и девушка молча направилась в сторону уборной. Дождавшись, когда она исчезнет из поля зрения, Олег всем корпусом развернулся к Валентину:
– Ты, что, жить не хочешь? Мир рухнет – всем на конец, понимаешь? Ни убежать, ни уехать, ни спрятаться – это по всему миру происходит...
– А мне моя жизнь не дорога, – оскорблённо бросил вор, потирая шрам. – Жизнь моя копейка, судьба моя злодейка...
Некоторое время за столом зрело тягостное молчание. Олег страдальчески тёр виски, отгоняя жестокую мигрень. Снаружи послышались глухие хлопки выстрелов, крики, надсадный рёв.
– Тебя всё ещё интересует та девушка? – негромко поинтересовался Мартин, кивнув на место Иветты. – Ты можешь обрести власть над ней, если сыграешь то, что нужно. Она тебя полюбит. Ну, как, идёт?
Валентин принял задумчивый вид, удовлетворенно растянул губы в улыбке, кивнул и опрокинул рюмку. Бертран с трудом сдержался, чтобы не задушить его прямо здесь и сейчас. И в ту же минуту понял: душить он должен себя. Мартин лишь взял на себя бремя озвучить его, Бертрана, предложение, чтобы спасти этот проклятый мир, что рушится на глазах...
Никогда ещё кардинал не чувствовал себя так мерзко. Предатель, сутенёр, торгаш... Он много хуже этого вора и насильника, что так вальяжно развалился напротив. Хотелось рвать волосы от досады, когда вспомнилось:
– По-твоему, может жизнь одного человека стоить жизни целого мира?
– А, по-твоему, нет?
«Ах, Мартин, Мартин... Ему, наверняка, легче далось сказать это, ему ведь плевать на женщин. Али рассказывал, что когда-то Мартин настрого запретил своему симбионту вправлять ему нос, свёрнутый набок его любовником...»
Вспомнилась Жанетта: невысокая, угловатая. Иветта тоже хрупкая, но более округлая, взрослая. И обеих он предал...
– Поставь музыку! – приказал бармену прокуренный голос слева.
Бертран обернулся: небритая опухшая рожа, куртка из натуральной кожи, стопка с водкой, пепельница. Из-за стойки послышался шум, жужжание, щелчок и женский голос бодро затянул:
– Честного не жди слова, я тебя предам снова...
– Э! Чё за шняга!
– Сейчас-сейчас! – пообещал бармен, так и не выглянув из-за буфета.
– И ты попала! К настоящему колдуну, он загубил таких, как ты, не одну! – зарыдали колонки мужским голосом.
– Пацанское чё поставь! – скомандовал опухший и опрокинул в горло стопку.
Бертран тоскливо заглянул в свою и Олег тут же ловко плеснул в неё. Командир с благодарностью посмотрел на здоровяка и снова уронил взгляд в стеклянное дно.
«Что бы Макджи сделал, будь он здесь?
Заткнись. Заткнись! Заткнись!!!
Нету больше Макджи, нету! Умер он, умер!
Имей мужество справиться сам! Или он зря потратил на тебя столько сил?!»
Бертран забросил в глотку сто грамм прозрачного пламени, поморщился и стал закусывать куриным салатом. Водка обожгла пищевод и пропала где-то в желудке. Напряжение немного спало, дико захотелось спать. Трёхмесячная усталость навалилась разом, сложив на плечи многотонные лапы.
«В конце концов, я же не убиваю её. Так даже лучше: она меня забудет. Всё равно ведь в Чертоги возвращаться. Работа такая... Работа... Да...»
Колонки захрипели Шуфутинским, проглатывая слова и смысл. Старик совсем угомонился, тяжело вздохнул и спрятал лицо в спутанных космах. Официантка скользнула к столу и поставила с разноса жаркое с вилкой и хлебом.
Вета вернулась и снова села с краю, подтянув ближе остывший чай. Бертран кивнул на ароматно дымящуюся тарелку:
– Жарким моим не побрезгуешь? Всё равно я твой салат съел...
Девушка покачала головой, улыбнулась краешком губ и молча принялась за поздний ужин: голод взял своё. Седой командир заказал ещё и разлил остатки водки по стопкам.
– Итак, что мы имеем... Марк выпустил бога в свою смену, чтобы тот стал человеком, чтобы убить его и забрать силу. Так? Так. А богу-то это всё зачем, если он не рвался к трону?
– Он же старик... – устало пробасил Олег. – А что нужно старикам? Дети, конечно же, внуки...
– А что нужно Марку?
– Мировой трон. И божья сила, чтоб его удержать.
Бертран грустно усмехнулся:
– Ничего у него не выйдет...
– Почему? – оживился Мартин.
– Заратустра изложил шесть способов убийства бога и доказал их. А седьмым, подобно Канту, доказал, что все они невозможны, кроме седьмого, последнего. И в трактате он был на последней странице...
– Ты знаешь, кто её выгвал?!
– ...Макджи... Он сам рассказал мне об этом. Не спрашивайте, способ он унёс в могилу, вы же знали, каким он был.
– За это Магк его и убил... а потом остальных... Поэтому и смены его избежал. Эх, не миновать Стагику смегти, кабы Гегхагдт ключицу не сломал! Макджи, навегняка, пришёл слишком гано: Магк не успел сказать заклинание и ему пгишлось сгрочно возвгащать Стагика в Чегтоги.
– С чего ты взял? Как можно убить кардинала? – нахмурился Бертран.
– Он сделал самое страшное. Он изъял их из этого мира, брат...
Валентин, которого надо полагать, давно разбирало, дождался, пока все замолчат, и повернулся к здоровяку:
– Олег, погоди... Я чёт не понял тут про сына-отца... Отца-сына...
Кардинал одарил вора взглядом, каким дарят шизофреников и безнадёжно слабоумных, и тяжело вздохнул:
– Вот твой отец... Напротив сидит. Его ты по башке кирпичом огрел. Полубог ты. И дурак...
Валентин обиженно засопел, уставившись на Сатурна, как баран на новые ворота. Фыркнул, ненатурально заржал, показывая жёлтые зубы, но, видя, что никто не улыбается, угрюмо смолк и набычился.
– И чё он тогда меня бросил? И мать тоже... Слышь, бомж?
– Да обманули его, обманули. Сказали, что мир обрушит, если останется. А потом ты ему память отшиб. Вот сыграешь на флейте, всё вернётся на круги своя, и память его тоже. Глядишь, узнáет ещё.
Вор съёжился и побледнел. В мгновение ока он потерял интерес к Иветте, недоверчиво разглядывая хлюпающего носом Сатурна. Глаза жадно шарили по божьему лицу, отыскивая фамильные черты. Морщины изрезали его лоб; очевидно, вспомнился и удар ножом в спину в квартире девушки, и пьяные избиения прохожих. Пальцы так тёрли щёку, что шрам налился красным.
– Я ведь тогда... молился первый раз... сказал: помоги, господи... если ты есть... Он и пришёл... А я его... Хосподи...
Валентин дышал сипло, со свистом, глаза поедали старика. Он сунул руку за пазуху, порылся и достал небольшую бамбуковую флейту, гладкую и блестящую в тусклом свете. Затем громко шмыгнул, вытер нос тыльной стороной ладони, мутно оглядел всех и глухо спросил:
– Ну, и чё сидим? Время-то идёт.
Кардиналы переглянулись, Вета промокнула губы салфеткой и натянула свитер.
Снаружи пахло кровью и гарью. Багрово-синие сумерки таяли, уступая сизому рассвету. У порога ничком лежал какой-то забулдыга с пустой бутылкой в обнимку; карманы его были выворочены, голова в красных ожогах. На перекрёстке дымилась перевёрнутая «Газель», из разбитого окна торчала чья-то окровавленная рука. Асфальт поблёскивал чем-то неприятно жирным и склизким. Ветер злился и сыпал с тополей за шиворот холодные капли. Чёрные мусорные пакеты реяли уродливыми птицами, застревая в сломанных ветвях.
Бертран подхватил Иветту, Олег – Валентина, Мартин – Сатурна, и кардиналы взмыли ввысь.
-----------------------------------
*Грехи сына превзойдут грехи отца (лат).
**Афоризм Пьера Бомарше.

Сообщение отредактировал Rianna - 14-04-2010, 8:23

[Rianna >>>]

Поскольку 18 - финал, 19 (и, возможно, 20) - послесловие, все, кому нужно продолжение, по традиции пишите, вышлю на мыло.

Сообщение отредактировал Rianna - 13-05-2010, 13:12

[Дени >>>]

Пробывал написать в ЛС, но ящик переполнен. Не могли бы вы скинуть продолжения на почту. Очень интересно чем все закончится...

st.denishark@gmail.com

Sorry оффтоп