Сказки, сказки, во всех проявлениях=)

Двое


…Девушка лежала на пороге своего дома. Болезнь вернулась внезапно, перехватила горло так, что не крикнуть, не позвать на помощь.
Из прилегающих к дому кустов внезапно вышли двое. Дети. Девушка моргнула и поняла свою ошибку – перед ней стоял только один ребенок. Девочка, задавшая странный вопрос… который уже не казался странным, потому что девушка увидела, как сквозь ребенка просвечивают лучи солнца:
- Кого ты видишь?
- Тебя…
Девочка повернулась к стоявшему рядом мальчику, которого не могла увидеть умирающая от болезни девушка.
- Она моя! – Она смотрела, и в глазах ее мелькнула тень торжества. Мелькнула – и снова скрылась за занавесов равнодушия.
Мальчик только обреченно кивнул. Девочка подошла к девушке и тихо-тихо дунула с ладошки ей в лицо. Глаза девушки закрылись. Мальчик лишь горько покачал головой…

…Трое теней скрылись в конце переулка и молодой мужчина, с трудом оставляя глаза открытыми, проводил их взглядом. Руку он прижимал к своему боку, и руке было тепло от просачивающейся через одежду крови. Нож, которым один из грабителей ударил мужчину валялся рядом маленькой лужицей серебра в свете обгрызенной луны. Этим ножом он хотел лишь срезать пухлый кожаный кошелек, но судьба распорядилась иначе… Мужчина двигался вперед, тяжело, опираясь на стену ближайшего дома…
Рядом с ним из темноты вышли двое. Мальчик держал за руку девочку, которая вышла чуть вперед.
- Кого ты видишь?
Мужчина все так же смотрел вслед убежавшим грабителям. Мальчик тихо улыбнулся и повторил:
- Кого ты видишь?
Мужчина обернулся, в глазах его мелькнуло удивление.
- Что за… что ты… кто ты… - запнулся он, потому что вокруг стоявшего перед ним ребенка разливалось приглушенное сияние.
Мальчик обернулся к спутнице, и голос его был весел:
- Мой!
Девочка лишь кивнула. Мальчик подошел к раненому и, сложив руки ковшиком, дунул с них ему в лицо. Глаза мужчины затуманились, а после, резко встряхнув головой, он озадаченно огляделся. Что-то такое мелькнуло на краю его сознания, но затем вновь пришла боль в боку, и раненый осторожно двинулся вперед по улице…
…Ночь смотрела в окна дома. Она видела глазами-звездами потрескивающую свечу на столе, свет которой не столько разгонял темноту, сколько давал возможность ее увидеть. На кровати тихо лежала молодая женщина, возле которой суетились три пожилые. Минутой раньше ночь привлекли крики. Сейчас все стихло, но она не уходила, сердцем-луной чувствую приход интересных гостей. Ночь оказалась права – как только в комнате раздался пронзительный детский крик, из сумрака угла на свет вышли двое детей. И ее совсем не удивило то, что люди не заметили их. Она знала этих двоих…
Девочка тихо спросила о чем-то лежащую женщину, и та ответила ей. Мальчик улыбнулся и показал девочке на протянувшего к нему руки только что рожденного ребенка…
Ночь посмотрела еще немного на суету людей, с причитаниями оплакивающих умершую родами женщину и пеленавших кричащего ребенка. Посмотрела – и пошла дальше. Здесь не было ничего нового.
…Комнату заливали лучи света. День за окном смеялся и прыгал, он же был снаружи… Он не видел потрепанной, изжившей себя мебели, угрюмых стен и старика, лежавшего на узкой кровати. Он был действительно стар, лицо его, изрезанное морщинами, тем не менее было умиротворенным. Болезнь под именем Старость иссушила руки, перетянув их шнурам вен, выбелила волосы и подарила вечную усталость.
Старик знал, что время его – несколько песчинок, чудом прилипнувших к стеклу его часов. И вовсе не удивился тому, что увидел в следующий момент, только горько усмехнулся над своей несчастной судьбой. Он хотел уйти, не потеряв разум. Появившееся в комнате лишало его такой возможности.
Двое вышли из клубящихся в комнате лучей света. Светловолосый мальчик с россыпью веснушек, и темноволосая девочка, лицо которой было спокойнее воды в тихом пруду. Они, держась за руки, подошли к кровати старика.
- Кого ты видишь? - спросил мальчик.
Старик промолчал, не сводя глаз с того места, где они стояли.
- Кого ты видишь? – повторила девочка.
- Двоих…
Дети переглянулись.
- Не наш… - с сожалением произнесла девочка.
- Не наш – подтвердил мальчик. – Пусть идет дальше, он видел и понял достаточно для этого…
Дети растворились в солнечных лучах, но старик уже не видел этого. Закрыв глаза, он с улыбкой шел куда-то… куда-то, где еще не был.

Сказ о Трёх Господарях.
Из моей сказки «Рагнарёк»
11 августа 2004г.

Однова0 стоялоти утро росистое, тишь да гладь была во земле россичей. Дорога длинна, о версты уходила во воле широко. А во поле рожена1 поспевает, ветер золото колышет.
На стыке неба и земли на полотне2 топтаном явились три коня. На них седоки сидят. Встряхнули поводья, помчалися кони по дороге, копыта живительну росу собирают. Седоки на двор постоялый спешат, со пути уставши, кони тожеть дышат тяжко, аж пена бела скороть вылезет. Гоняли они их дорогами без привалов, видать не было дворов иных.
Долго ли, шибко ли, приехали седоки на двор постоялый. Была ещё деревушка внедалеке.
Ходили по весне люди во поле рожену сеяти, ходили в лесок соловьиные песни слыхивать. Там же в лесочке на пригорке небольшом капище былоти, алатырь-камень3 стоял, были там и чуры Велесовы, в землю вбиты; сами чуры резные, старцев изображают. Ходили сюда селяне Богам требы носили, дабы урожай пригожим был, дабы рожену Солнце не пожгло, но и дождём не шибко обливали Боги. По началу осени ходили мужи да бабы во поле рожену собирати, её колотить, хлеба из неё выпекать. Жили яко все, только вототь седоки приехали.
Выбежал гостей встречать хозяин о рубахе длинной, кафтан на плечах. Скинулися конники с коней своих. Один во алый бархат обряд, златы узоры ярче солнца горят, власы, словноти огнь, рыжи, а конь его вороной, грива рдяная, копытом оземь бил. Второй седок о серебро облачён, серый скил4 на плече, то диким взором глядит, то клюв в седые власы запустит, а конь его сивые бока, словноти проталины зимой, пофыркивал, головой встряхивал. Третий седок и того пуще, кушак о самоцветах весь, очи рябит, медна цепь на перси5, дивна дудка висит, толькоти дудеть умеет, а тако молчит, а конь его черный, яко6 дёгтем смазали, грива шёлкова, бока лоснятся, стоит не шелохнётся.
Сголотнул7 хозяин двора о нарядах гостей и речь замолвил:
- Буде здравы, гости милые. С чем пожаловали? Чего изволите?
- Отвечай нам, мужик, - полвил первый седок, в одеждах алых, - где коней подковать да мечи наточить?
- Господари мои, я коней подкую, я мечи наточу.
Седовласый в ответ:
- Мы в долгу у тебя. Яко ты помогу делаешь нам, тако и мы должок возвернём.
- Буде там, - окраснелоси лицо мужика. – Лучше во дом заходите, ола8 налью, ествы9 жена принесет. Прошу, гости дорогие.
Седоки вошли в дом, задели челами10 потолки в горнице. Жена хозяина поставила на стол и ол и снеди горку. Сама же дале прясть пошла.
Хозяин завёл коней в стоило, воды во корыто лошадиное налил. Кони принялись воду выхлёбывать. Яко напилися кони, рядом с корчийницей11, потому что не любять кони огнь жаркий. Взял подковы и подковывать начал: одно копыто за другим – и так пока усех трёх коней не подковал. Капыто каждое ясно12 озирал, дабы не былоть худой работы. Расседлал он коников в стоило завёл. Устал немного, ажно13 крикнул бабе своей, дабы та медовухи принесла.
Седоки во поле пошли, разговоры сказывать, ужо14 по деревушке прошлись, люд осмотреть, но ни с кем ни словом не обмолвились.
Мужик взял их мечи и опять во корчийницу зашагал. Камень поворотнул. Взял один клинок и вытащил из ножен: узоры заглядение, толькоти не понятно что написано на лезвии, по-тарабарски что-тоти. А узоры в виде люда во рубахе до пят, со крыльями на спине, по нраву ему пришлись. На яблоке меча рубин с кулак красовался. Этот меч наточил, аж искры по сторонам летали.
Иной вынул из ножен, лезвие зубчатое о серебре всё. Гарда, словноти крылья у скила, на яблоке голова соколина. И этот меч наточил, аж искры до потолка летали.
Третий достал, дажеть ахнул. Лезвие пламенеюще15, словноти змий извивается, на яблоке голова змеиная о самоцветах вся. И этот меч мужик наточил, аж искры выше крыши взлетали. Три пота с него стекло, пока мечи точил. Заморился мужик, водою чистой хладной омылся, только таперича16 он в дом свой вошёл.
Вновь жена накрыла на стол. Вернулися господари, речи рекли:
- От чего ты мужик за жратвой сидишь, - рыжий говорил.
- От чего ты не работаешь, от чего коней не куёшь, от чего мечи не точишь, - говорил серебровласый, скил его крылья касправил, да клюв раскрыл.
- От того, гости милые, что ужеть готово усё, - отвечал хозяин. – Кони подкованы в стоиле сено отведывают. Мечи рядом с сёдлами лежать. Остры, что волос на две части рассекут.
- Мы в долгу у тебя, - молвил рыжий в алых одеждах.
- И должок возвернём, - молвил седовласый. – Однако позже будеть это, а пока в путь пора нам.
- Ступайте с миром, господари мои. Яко что, заезжайте, мы вам всегда будем рады, ясно дело,ежели с миром.
Третий господарь молчал, карими очами взирал на мужика. Седоки сами оседлали коней, подъехали к вратам, крикнул седовласый:
- Отворяй ворота!
Мужик открыл, двое выехали. Молчун задержался, снял с кушака самоцет цвета рдяного да кинул мыжику. Тот загнулся в поклонах. Третий господарь догнал остальных, чиканули17 коням в бока да пустили их в галоп. Солнце ещё и думало во поле садитися.
О пяти дней никого не было, ни едного путника. На шестой хозяин уж решил, что опять никто не примчит.
Солнце уж во поле садится, по небу огнь стелится, птицы песни петь уж прекращают, яко на дороге конники показались. Завидя двор постоялый, усе трое помчалися по дороге, пыль столбом.
Выбежал гостей встречать хозяин о рубахе длинной. Скинулись конники с коней своих. Один во алый бархат обряд, златы узоры ярче солнца горят, власы, словноти огнь рыжи, а конь его вороной, грива рыжая, копытом оземь бил. Второй седок о серебро облачён, серый скил на плече, то диким взором глядит, то клюв в седые власы запустит, а конь его сивые бока, словноти проталины зимой, пофыркивал, головой встряхивал. Третий седок и того пуще, кушак о самоцветах весь, очи рябит, медна цепь на перси, дивна дудка висит, толькоти дудеть умеет, а тако молчит, а конь его черный, яко дёгтем смазали, грива шёлкова, бока лоснятся, стоит не шелохнётся.
Сголотнул хозяин двора о нарядах гостей и речь замолвил:
- Буде здравы, гости милые. С чем пожаловали? Чего изволите?
- Отвечай нам, мужик, - полвил первый седок, в одеждах алых, - где коней напоить, где нам ночь ночевать?
Отвечает мужик:
- Господари мои, погостите у нас, удостойте мой дом.
Седовласый в ответ:
- Мы в долгу у тебя, и должок возвернём.
- Буде там, - окраснелоси лицо мужика. – Лучше во дом заходите, ола налью, ествы жена принесет. Прошу, гости дорогие.
- Нет, некогда трепезничать нам, устали с дороги.
- Тако и быть, ночуйте у меня, жена постели сготовит.
Вошли седоки во дом, о потолок во горнице шибанулись. Жена постели сготовила. Мужик коней распряг, бока им омыл, гривы расчесал, во стоило завёл, в корыто лошадино воды налил, приговарил:
- Пейте, кони шибкие. Пейте - сильны будете. Спите, кони шибкие. Спите – крепки будете.


Добавлено в [mergetime]1093997183[/mergetime]:
Ловите прдолжение...

Солнце за поле закатилося. Налетели тучи чёрные – звёзд не видать. Птицы петь перестали, толькоти жучки-паучки ползают, да сверчки-мотыльки к свету слетаются. Вернулся мужик во избу свою, прошёл горницу ни разу не шибанулся. Встречают его седоки и рекут:
- Отвечай нам мужик, коль перина жестка, коль постель холодна, кто согреет её?
Отвечает мужик:
- Господари мои, вот… хозяйка моя, она… перину смягчит…
Седовласый в ответ:
- Мы в долгу у тебя, и должок возвернём!
Послал мужик жену свою к седокам, крики, стоны слышны были, стены шаталися. Достал мужик медовухи бутыль, её осушил. Достал мужик ола бутыль, и её осушил. Доставал он ещё и ещё, коли под стол не свалился во пьяну, тако и спал до утра.
Окунули господари на утро мужика во корыто лошадино, очухался тот, голова, словноти пуд пудов, весит. Поднял очи хозяин на господарей, гостей своих. Изрёк седовласый:
- Мы в долгу у тебя. Красен долг платежом!
Усадили мужика на крыльцо, дабы видел хозяин плату за доброту хозяйскую. Посадили рядом жену его, дабы и она взирала на плату.
Взял господарь дудку свою, задудел в неё, звуки вокруг полетели, дажети птицы петь перестали, таких звуков николи18 не слыхивали, соловей во лесочке пригорюнился. А господарь все играл да играл на дудке, слух ворожил.
И снял тогда рыжий со стены факел смоляной, в длани ухватил. Пошёл во деревушку, избы пожёг, ажно огнь ярче солнца полыхал, оно дажеть тучею прикрылося, дабы не взирать на разбойства.
Выбежал добрый люд во чисто поле. Бабы за мужей держалися, дети за матерей. Погорела деревушка, толькоть дымки во небо уходят. Сгорела скотина, мясо и молоко дающая. Осталися без крова о сотни россичей.
Встряхнул рукавом третий господарь, взвился во небо серый скил, не вернулся на плечо, пока усе очи не склевал. Клевал-поклёвывал и карие, и ясные, и серые, и зленые, и детские, и мужицкие, толькоть очи господарей, мужика и жены его пожалел.
Обнажили мечи господари. Один с рубином с кулач на яблоке, узор о людах во рубахах белых до пят со белыми крылами орлиными сверкал в тощих лучиках подглядывающего из-под туч солнца. Иной о серебре весь, гарда, словноти крылья соколины, на яблоке голова скила, очи рдяным горят. Третий и того пуще: лезвие пламенеюще, словноти змий вьётся, гарда, словноти язык змииный, во два конца смотрят, на яблоке голова змия, язык, паршивец, высунул.
Вышли господари во поле. Кого порезали, кого закололи, кого выпотрашили, на ком крест начертали. Потекла кровушка, удобряя рожену и землю Росскую. Возвернулися господари о крови все. Один продолжал на дудке играть. И сглаголил седовласый, вытирая лезвие меча порчу:
- Вот мужик наш должок, - сокол его клюв обтирал, перышки чистил.
- От чего не рад, что в живых остался? – спрашал рыжий господарь, убирая в ножны меч.
- От чего же мне радым быти, коли всех россичей порезали, всех друзей моих покололи, баб разпотрашили, яко скотину какую. Что же вы творите-то?
Убрал дудку третий господарь и голос, словноти гром громыхнул, из уст вылетел:
- Выполняем свой долг…
Оседлали седоки коней, и ускакали господари под закат туда, откель пришли во первый раз. Боле их мужик николи не видел. Солнце рдяным светом остветило постоялый двор, дабы не взирать лишний раз на кровь россичей.
Осталися на постоялом двору у разбитого корыта лошадиного мужик да жена его, Слёзы льют, о россичах горюют, дабы слышали они, что помнят о них.
Сварганил из ещё не сгоревших брёвен самую большую краду, взвалил туда тела люда доброго, поджёг и взирал, яко пламя вострое ввысь стремится. Жена оплакивает всех, слёз на всех хватило, боле николи она не рыдала.
Во небе появилась полоса огненна – Солнце на небо выкатывается. Мужик снова вышел во поле и крикнул восходящему Солнцу:
- Не быти боле иноземцам на земле Росской! Возвратим их восвояси! Во земли тарабарския! Дай Перун нам силу могучу, собери войско Росское, да выйди ратать19 прямо20 иноземцев Византийских! Пусть тако и буде! Во славу Рода! Во славу Земли Росской! Гой, Слава!

Господари разъехалися у развилки: один поскакал на север во Словенск, иной помчался на Гору, где Кий свой град отстроил, третий на восток ко печенегам ближе. Долго ещё россичи воспоминали трёх господарей, не мало бед они на Рось принесли: крестный ход учинили, огнём и мечом, ажно много ещё крови пролилося под дланями их, пока не пришло спасение из земель варяжских.

З.Ы. "По песне Мириам "Господари"

Примечания:
0 Однова – однажды, как-то раз
1 Рожена – здесь: рожь
2 Полотно – здесь: дорога
3 Алатырь-камень – алтарь
4 Скил – сокол
5 Перси - грудь
6 Яко - как
7 Сголотнул - сглотнул
8 Ол (эль) - пиво
9 ества – еда, кушания
10 Чело - лоб
11 Корчийница - кузница
12 Ясно – здесь: внимательно
13 Ажно – так что
14 Ужо - потом
15 Пламенеющее – изогнетое в нескольких местах (волнистое) лезвие, яркие примеры: фламберг и крис (кинжал 15-60 см)
16 Таперича - теперь
17 Чикануть (чика) – ударить (удар)
18 Николи - никогда
19 Ратать - воевать
20 Прямо - против

Поток сознания. Почти городская сказка.

Я вышел на балкон. Было холодно и пусто - сигарета в пальцах потухла - мне все равно - я не курю, просто держу ее - он ее огонька мне была теплее. Теплее ждать.
На соседней крыше пока не видно ничего, но я знаю, что он появится - такой же, как был - с робким взглядм, мягкой похокой, и такой же мой.
Асфальт подо мной раскален он света уличных фонарей - я скучаю по ним, я давно там не был - не ходил под их обжигающим душем, не разговаривал с незнкомыми прохожими. Они мне никогда не отвечали, но это как с сигаретой - они согревали меня, хоть я и не знал их.
Взгляд зафиксировал какое-то движение на соседней крыше. В воздухе потянуло чем-то сладким, но не приторным - аромат диких ягод. Почему в этом городе мне всегда хочется ягод? С тех самых пор, как он...
Он появился. сперва незаетной, почти неуловимой тенью, потом контуры его обрели более четкое очертание. Он улыбался мне сквозь темноту. И его улыбка засветилась, как кончик сигареты, как глаза незнакомцев.
Я заговорил с ним. Он слушал. Я рассказывал о запахе ягод, о фонарях, о городе. Рассказал ему всего себя. Наконец, замолчав, я не мог отдышаться. Он питался моими рассказами как будто мной. Я ждал что он сделает - испугается и исчезнет. Рассмеется. Побудет еще немного.
Или останется навсегда.
Он исчез быстрее, чем появился. Я смотрел в рассеювшуюся темноту его фигуры и улыбался. Иногда он оставался чуть дольше, но не слишком часто. Надежда коснулась меня и согрела - я знал, что не могу ничего сделать, но надеялся, что когда-нибудь он действительно останется со мной.
Наверное, тогда я замерзну.

ИМПРОВИЗАЦИЯ

Мои глаза, постоянно меняющие цвет, когда им вздумается, сделают из меня неплохого импровизатора. Я, вальяжно распахнув дверь, бодрым голосом сообщу им о своей гибели. Они будут настолько шокированы, что даже забудут надеть траур. Они закажут самый торжественный молебен и, шествуя за закрытым гробом, не смогут даже плакать. Я буду радоваться столь удачной шутке – они будут до конца откровенны, обсуждая меня, и я узнаю о себе много нового. Моя безвременная кончина огорчит их до невозможности – может быть, кто-нибудь даже решит последовать за мной. Со временем они откажутся от идеи вызвать мой бесплотный дух. Вот тогда я пойму – представление удалось. Но если когда-нибудь я все же решу вернуться и сказать: «Все это шутка!» Они, утешенные и умиротворенные, даже не узнают меня.

ЖЕРТВА
Слова этих людей не несут никакого смысла, отвечают моим мыслям и вгоняют в беспросветную депрессию. Я никогда не видела их – одного их слова достаточно, чтобы лишиться всякого желания встречаться с ними. Они могут ответить остроумно и холодно на любое из моих циничных замечаний – но я не боюсь, что они меня переспорят – это так же естественно, как и просыпаться по утрам. Иногда мне хочется услышать их – только услышать, я боюсь, что однажды они посмотрят на меня. Я ненавижу их и хочу освободиться от их власти, но все равно не могу жить без их слов. В них живет частица моего понимания меня же.
Я – пустая и циничная – я уже достаточно давно и достаточно регулярно повторяю , что я именно такая, чтобы до конца поверить в это – никогда ни с кем не ссорюсь – это они ссорятся со мной, потом, конечно, сожалеют о своих словах, звонят по ночам, плачут, просят вернуться. Я не отвечаю – я предпочитаю, чтобы меня видели, когда я произношу судьбоносную фразу: «Вы не туда попали». Я и сама попадаю все время куда-то не туда. Думаю, если бы я почаще и повнимательнее прислушивалась к Их советам, все обстояло бы по-другому, и я нашла бы свое место.
Каждый находит его. Есть, правда, шанс, что в конце концов тебя сгонят и с него – бесцеремонно откопают и выставят тебя напоказ в твоей последней наготе – наготе истлелых останков – тогда, когда не остается ни одной сокрытой тайны – кости внутри полые и рассыпаются от прикосновения. Думаю, если я попрошу их, они помогут мне умереть и стать тем, кем я хочу – пылью на ветру.
Ветер (как и огонь) – зеленоглаз и золотисто-рыж. Изменчив. Такая же истеричка, как и я. Мы постоянно спорим о любви. Он хвалится, что знает, что это такое и почему я никак не могу избавиться от ощущения, что меня обманывают и пользуются мной. Нет, я вовсе не разговариваю с ветром. Ветром я называю одного из Них – самого молодого и похожего на меня. Я никогда его не видела (как и всех остальных), но я знаю, как он выглядит, и что он ждет меня, мечтает, что мы когда-нибудь все-таки встретимся. Возможно, он даже придет попрощаться со мной.
Я стою на тротуаре уже часа два и слушаю, как они разговаривают со мной. Тоска проникает в мозг через лабиринт уха, прокатываясь горячей каплей по каждому изгибу, почти оглушая. Их голоса – перебивая друг друга – говорят о снеге и иллюзорности моего существования. Люди проходят сквозь меня, сочувственно глядя . Должно быть, каждый из них думает: «Она умерла слишком рано». Среди потока их бесконечных слов, советов и наставлений, рассказов о вечной зиме и моей красоте (мертвой красоте – так они это называют) – я ясно слышу голос Ветра. Он молчит, но я все равно его слышу – он рассказывает мне о цене молчания – за возможность молчать сквозь перебивающие друг друга голоса – за возможность помолчать со мной – он отдал свои чудесные волосы и зеленые глаза. Он больше никогда не увидит меня.
Я молчу в ответ, и теперь мы до конца понимаем друг друга. «Уйди с дороги! Уйди!»- голоса переходят на крик, попадают в унисон и звучат ровным хором. Но я не слышу их – только бы один раз его увидеть, один последний раз. За это я даже готова отдать то, что только и осталось у меня – их голоса. Он не может отговаривать меня – он не знает, как для меня важно слышать их, как для меня важно знать, что с той стороны мне ответят.
«НЕТ!»
Больно. Боль обрушивается так, что ощущение жизни моментально возвращается в тело. Я не стану горстью пыли, чтобы отдаться Ветру. Не сейчас. Руки поднимают меня и несут куда-то. Потом везут. Он следует за мной – я сполна заплатила за это.
Сквозь пелену боли и бессилия я вижу его – он – такой далекий, чужой и слепой – но все равно живой – сидит у окна. За окном цветет дождь. Розовые лепестки. Должно быть, пришла весна – я не знаю, как долго я тонула во сне боли. Его пустые черные глазницы обращены ко мне. Он видит меня, я это чувствую. И я ему противна. Я поддалась слабости, отняла у него его невидимость, и теперь буду жить. Чувствую, что если боль не отпустит, я потеряю сознание вновь. На этот раз он уйдет. Просто уйдет – не исчезнет – он теперь такой же, как я - живой. Он уже ненавидит быть живым. Должно быть, я действительно спала долго – волосы его уже успели отрасти почти до плеч. Я пытаясь ему улыбнуться, зная, что он, если не увидит, то хотя бы почувствует это. Он чувствует, как вспыхивает во мне боль от этой робкой попытки. Боль и воспоминания. Я вижу яркий огонь в глаза, слышу оглушительный гудок. Потом – их голоса и темноту. Теперь они не будут больше звать ни его, ни меня – сделка была честной, за исключением того, что он не хотел быть живым – но – кто его спрашивал. Он же согласился не видеть меня, только чтоб иметь возможность молчать.
Он перестал быть голосом и ветром. Он стал моим. Даже если прямо сейчас он уйдет, он все равно останется моим. Должно быть, он уже придумал себе имя.
Ночью – когда за окном стемнело, а он уснул, так и не подойдя ко мне, я попыталась позвать их. Я хотела почувствовать грусть и отчаяние – чувства, подобающие случаю. Они молчали. В гневе – и с проблеском надежды – я принялась кричать на них, на их отсутствие. Он проснулся и долго с жалостью смотрел на меня – как я срываю со свежих ран бинты. Моя кровь стала красной и теплой.
Моя кровь. Я видела, как она выплеснулась наружу в тот момент, когда я впервые услышала их. Ее больше не осталось тогда. Видимо, это было одно из бесплатных приложений – вместе с чувством боли и его ненавистью.
Я надеялась, что на утро, проснувшись, не увижу его на стуле у своей постели – а еще лучше – снова очнусь на асфальте – бестелесная и слышащая. Должно быть, оглохнуть – это не страшно. Ослепнуть – тоже. Самое неприятное в состоянии жизни – умение ненавидеть. Он встал и подошел. Мой Ветер. Мой живой Ветер.
Его рука была теплой и шершавой – майский Ветер. Но во взгляде его пустых глазниц был холод – пронизывающий сквозняк декабря. Мне захотелось плакать – каждое движение, даже движение мышц лица – отзывались болью во всем теле – моем теле. Я еще не привыкла к нему.
Он управлялся своим с легкостью – он молчал. На секунду я замерла, в надежде – нет, болезненном желании – чтобы он сделал хоть что-нибудь – закричал на меня, ударил, просто ушел.
Он молчал и не двигался – казался таким же, как был. Только теперь непохожим на меня. Он не мог видеть Не мог говорить. И был жив. Но он был здесь, я чувствовала его дыхание – дышать для нас было еще большим испытанием, чем быть и быть вместе. Солнце очертило его чуть склоненную голову. Раньше таким я не видела никого – сияние сделало его снова немного похожим на себя прежнего. Именно таким я его представляла себе, когда он был для меня лишь одним из них.
Они вернутся. Они придут за нами. Он не слышал этого, но понял все – неожиданно сжал мою руку. Я не заметила боли. Я нашла свое место. И для этого мне вовсе не пришлось становиться истлевшими костями. Мое место было здесь – среди живых. И теперь меня никто не откопает и не продемонстрирует мою обнаженность и страх..
Он наконец улыбнулся. Сделка вернула мне возможность слышать его – и только его.
«Ты поведешь меня»
«Я СЛЫШУ!»
«Ты станешь моими глазами»
«Я СЛЫШУ!»
«Я боюсь быть живым»
«Я СЛЫШУ!»
«Но я буду с тобой»
Должно быть, потом он все еще хранил надежду снова вернуться к ним. Надеялся вновь присоединиться к их нескончаемому монологу. К их умению дарить спасительную тоску. Иногда мне казалось, что он уходит, оставаясь на месте. Выходит из жизни.
Но в конце концов он все равно оставался со мной.
Они же больше не посещали нас.

Воин.


- Она сделала свой выбор, да будет так. - Он повернулся и растворился в предрассветной дымке, уходя, прочь, он оставлял все что было, он оставлял позади свою душу.

Сквозь занавесь дождя, стражник увидал приближающегося человека. Сердце былого воина сдавил страх. Человек что приближался, внушал страх, непонятный необъяснимый страх. Не было в этом человеке ничего что могло бы сказать о его возрасте, из под капюшона вперед смотрели серые, безжизненные глаза, в них была пустота. За спиной человека была видна рукоять меча, потертая рукоять, видно давно, верой и правдой служившая хозяину в боях. Его тело было облачено в кольчугу, которую, похоже, воин никогда не снимал.
- Стой, кто идет? - осмелился спросить стражник - как имя твое воин?
- Мне ненужно имя, - голос был сухим и безжизненным.
- В недобрый час ты забрел в наш городок воин.
- Тогда здесь наверняка есть работа для наемника.
- Но много здесь тебе не смогут заплатить.
- Мне нужна еда, кров, и битва...

Человек шел по грязной мостовой городка, а вслед на него смотрели глаза седого воина,
- Он ищет смерти, - сказал пожилой страж, своему молодому напарнику.

В таверне было шумно, погода не располагала к прогулкам, да и в предчувствии беды люди как бы пытались забыца. Зал стих, когда в открытую дверь вошел человек, кто-то подумал что в таверну, вошла сама смерть, кто-то почувствовал пустоту. Человек сел за стол, что стоял в самом дальнем и полутемном углу. Девица, до этого порхавшая как бабочка меж столов, разнося кружки с элем, и звонко смеясь над глупыми шутками полупьяных посетителей, с опаской приблизилась к сидящему в углу.
- Эль и мясо. - Тихий безжизненный голос подстегнул девицу посильнее хлыста.
Пока наемник сидел в углу и ел, в таверне воцарилась гробовая тишина, и даже стража, несмотря на ползущий меж лопаток холодок, предпочла держать руки на рукоятях своих мечей. Человек, вставая, бросил монетку на стол, подойдя к стойке, он сказал лишь одно слова хозяину, но его хватило, чтоб хозяин покрылся холодным потом,
- Комнату.
После ухода странного, и от того еще более пугающего человека, в таверне прошел ропот, все стали спрашивать друг друга, о незнакомце, и лишь один человек молчал. Он сидел, молча, глядя в свою полупустую кружку. В его памяти всплыло лицо молодого, еще глупого юнца, того, что делал глупости, сам того неосознавая. То был молодой бойкий парень, любивший поболтать, до мозга костей романтик, тот, кто не умел пройти мимо чужой беды. Именно таким его запомнил, теперь уже седой, ушедший на покой воин.

- Так было надо, - сказал он сам себе. Это стало его молитвой, каждый раз он произносил эти слова, перед тем как уснуть. В нем не осталось ничего, что можно было бы назвать человеком. За годы скитаний, он не раз побывал в битвах, он протопал не мало дорог, и никогда не оглядывался назад. Но и вперед он тоже не заглядывал, жил лишь одним днем. Его тело было быстрым, ум острым, глаз замечал все вокруг, а сердце в груди билось монотонно, никогда несбиваясь с ритма. Он навсегда забыл, что такое горе, радость, печаль и боль. Это его уже не касалось. Он существовал. Человек без имени и прошлого, без возраста и будущего.

- Сэр, пришел человек, о котором я вам докладывал.
- Просите. - Сказал воевода, отрывая свой взгляд от карты лежавшей на столе.
В комнату вошел человек, в сером плаще, из под которого был виде край кольчуги, видавшей не мало сражений, ноги его были обуты в сапоги из толстой кожи, без подошв и каблуков, ступал он мягко, от чего создавалось впечатление, что он не идет, а парит над полом, за спиной виднелась рукоять меча, на голову был накинут капюшон, так что почти небыло видно лица. Наемник сделал несколько шагов и остановился. Он не представился и вообще не сказал ни слова. Воевода повел плечом, пытаясь сбросить непонятный страх, возникший при появлении этого человека. Глядя на рукоять меча, воевода отметил, что она сильно потерта, сразу видно, не раз побывала в битвах. Что-то привлекло внимание воеводы, когда он смотрел на эту рукоять. Но он никак не мог понять что именно.
- Когда вы прибыли в наш городок, - начал воевода,- Вы не назвали своего имени, могу я поинтересоваться почему?
- Его нет, - сухим голосом ответил наемник, - мне оно ни кчему.
- Чтож как изволите Вас называть?
- Наемник.
- А вы неразговорчив.
- Не вижу смысла.
- Чтож, вы, конечно, понимаете, что мы не можем оплатить вашу работу по достоинству, понимаете ли, наше графство сейчас в большой нужде, жители деревень, спасаясь от набегов, бежали либо в леса, либо осели здесь в городе. Наш северный сосед пал под натиском, тех, кто пришел из-за моря. Предводитель захватчиков силен и искусен в битвах, и его войско безжалостно подавляет любого кто восстанет против. Вы понимаете, что таким образом вы ввязываетесь в авантюру, нам терять нечего, ибо все, что у нас есть это наша земля, Вам же...
- Где и когда. - Тихим голосом прервал воеводу наемник.
- Битва состоится скорей всего либо завтра к вечеру, либо утром следующего дня.
- Я буду там. - С этими словами наемник вышел из комнаты.
- Сэр, мне непосебе от присутствия этого наемника. - Сказал молодой офицер.
- Не только тебе, но у нас сейчас нет выбора.

Вечером следующего дня, войско графа стояло в нескольких лигах от города. Лагерь был разбит на скору руку, никто не сомневался, что этот бой будет первым и последним. В строю стояли все от мала до велика, прекрасно понимая, что за стенами городка не отсидеться. Воевода в очередной раз обходил войско, когда заметил старого седого воина, того к которому относился как к отцу, ибо ,благодаря ему, он остался жив в его первом бою, в том далеком прошлом.
- Даже Вы здесь, - это был даже не вопрос, а утверждение, - видимо, нам суждено здесь или одержать победу, или умереть.
- Боюсь, что в этот раз у меня не получится тебя прикрыть, когда надо, но я постараюсь.
- Я рад, что Вы будете рядом, так будет легче умереть.

- Он еще не пришел? - спросил воевода офицера, что вошел в шатер.
- Нет, Сэр.
- Чтож одним меньше, одним больше.

Над полем взревел рог, предвещая битву. Битву, которая скорей будет похожа на бойню. Войску воеводы противостояла армия, которая привыкла заниматся только одним делом, воевать. И вел эту армию, жестокий и сильный предводитель. Воевода приготовился отдать приказ к наступлению, когда по рядам пробежал ропот, Этот ропот был смешан со страхом, но не страхом от предстоящей бойни, а страхом пред человеком, что шел меж войнами, пробираясь в первые ряды. Привстав в стременах, воевода увидел наемника, он шел без плаща в одной кольчуге, на голову его был, накинут кольчужный капюшон, в его руках блестел клинок, как будто и не вечер был сейчас, а ясный полдень. Наемник вышел из первых рядов, сделал несколько шагов вперёд, и неуловимым движением вонзил клинок в землю пред собой, став на одно колено, он оперся руками на рукоять, прислонив к ним голову. Все войско как завороженное смотрело на наемника. Потом он встал, вынув клинок из земли, и вернулся в строй, встав меж двумя молодыми войнами. И битва началась...

Его клинок рубил врага как тростинки, его руки не уставали, но, убивая врага, он убивал его сразу, одним ударом, не причиняя боли. В какой-то момент он почувствовал, взгляд, обращенный в его сторону. Он повернулся и встретился глазами с тем, кто вел армию завоевателей. С тихим шелестом они кружили друг против друга, постепенно, обе армии прекратили битву, все следили за поединком завоевателя и наемника. Ни кто не помнит, как долго они так кружили, но в какой-то миг, в воздухе мелькнул легкий росчерк. В первое мгновение, казалось бы, ничего не произошло, но потом, тот, кто был грозой всех прибрежных районов, стал потихоньку оседать на землю, из-под чашуйчетой брони на его груди, показалась маленькая струйка крови.
- Как? - с последним вздохом произнес воин.

- Вы спасли наш дом, и здесь вам всегда будут рады, надеюсь, мы достаточно оплатили ваш труд, ведь это все что мы сейчас смогли собрать.
Воевода все никак не мог заставить себя посмотреть в глаза тому, кто спас их город и близлежащие деревушки.
- Достаточно. - Сухо ответил наемник.
- Вы все также не назовете нам ваше имя?
- Нет. - Произнес воин, поворачиваясь к выходу.
И только когда воин уже почти вышел из шатра, воевода задал вопрос, который его мучил с момента окончания битвы.
- Как вам удалось одолеть столь грозного соперника, ведь он явно выше и сильнее вас?
- Его подвел страх. - Как и прежде сухо ответил наемник.
- А вы разве не боялись, разве вы не боитесь... смерти, - воевода даже съежился, задавая это вопрос.
- Я уже давно... мертв, - сухо, безжизненным голосом, ответил наемник выходя из шатра.

- Что значат его слова, о том, что он мертв, - полушепотом спросил молоденький офицер.
- Человек без души... мертв, - также тихо, ему ответил старый воин, вспоминая, молодого беззаботного паренька, что когда-то поступил под его начало, в императорской гвардии

Не хочу забивать темку исключительно для себя, посему у кого что есть сказачно-миниатюрное, пожалуйста, выкладывайте. Было бы здорово, если бы у нас вышел такой сборничек сказок, а то и Сказка с большой буквы С.

Ну, а для начала....

Поющая в сумерках


Сперва он услышал женский голос, кажется, что-то поющий. Это было странно. В той стороне, откуда доносилась песня, находились почти непроходимые болота. К тому же уже смеркалось. Вряд ли кто-нибудь отважится петь ночью на болоте. Потому, либо та женщина немного не в своем уме, либо… либо что, Ситтен так и не придумал, но все равно поднялся на ноги и осторожной походкой бывалого охотника пошел в направлении болот.
Постепенно голос становился слышен все лучше и лучше, отчетливее становилась песня. И Ситтен подивился ее красоте. И, хоть он и не понимал языка, на котором она пелась, почему-то все равно понимал, о чем. Правда, не смог бы подобрать нужных слов для описания - Это было на уровне чувств, ощущений, - не речи. И Это заставляло трепетать сердце, заставляло душу рваться ввысь, к темнеющим небесам, сливаться с сумерками, с ароматом трав, с криками птиц и тихими шагами ночных хищников. Хотелось кричать от радости и счастья, заполнивших все существо. Хотелось плакать от щемящей тоски в сердце. И Ситтен, не совсем понимая, что делает, остановился, раскинул руки, запрокинул голову и невидящими глазами, из которых катились слезы, уставился в небо, вгрызаясь в синь ненасытным взглядом, пытаясь увидеть что-то, а потом - оторваться от земли, отдаться на волю ветру и улететь туда, в темно-синее море небес.
Но вдруг наступила тишина. И оборвалась ниточка. Ситтен быстро вытер слезы и, чувствуя злость на неведомую певицу, пошел вперед. Теперь он должен узнать, кто она такая, что здесь делает, и где научилась так петь.
Но не так-то просто идти в сумерках по болоту, пусть даже и знакомому. Ситтен с трудом мог разглядеть тропинку, а потому шел медленно, спотыкаясь и чертыхаясь почти на каждом шагу. Порою он проклинал про себя свою любопытство - и свое упрямство, заставлявшее шагать вперед. Но все-таки желание узнать, кто это пел на болоте, почти полностью завладело им, не смотря на промоченную ногу и сгущавшиеся сумерки.
Между деревьями мелькнул маленький огонек. Ситтен не обратил на него внимания. Мало ли что могло привидеться ночью в лесу. Но он снова увидел этот огонек, пройдя чуть дальше, потом еще и еще: желтые, красные, синие, зеленые. Чем ближе Ситтен подходил, тем светлее становилось. Охотник пошел медленнее, стараясь двигаться бесшумно. Сделав несколько шагов, он пригнулся и, затаив дыхание, приблизился к небольшой поляне, которую облюбовали огоньки. Когда же он бросил взгляд на поляну, то с трудом подавил возглас удивления. То, что он увидел было настолько нереальным, насколько вообще было возможно.
Вся поляна была усыпана сверкающим песком, который казался отражением звездного неба. Он переливался самыми различными цветами и даже излучал свет. Над землей же летали огоньки, которые ранее заметил Ситтен. Но это были не просто сгустки света, это были маленькие существа - не больше бабочки - с крыльями, как у стрекоз, которых окутывало странное сияние. Ситтен вспомнил, что в детстве слышал о таких существах от матери, часто рассказывавшей ему сказочные истории перед сном. Она называла эти огоньки феями. Что-то она говорила о них еще, что-то важное, что он уже не помнил.
Но не феи больше всего поразили Ситтена. Посреди поляны, на трухлявом, поросшем древесными грибами, бревне сидела девушка, красивее которой он никогда не видел и - он был в этом уверен - никогда не увидит. Ее кожа цвета кофе с молоком была совершенно гладкой и без единой родинки, а длинные каштановые волосы тяжелым шелком спускались чуть ниже лопаток. Она имела совершенное тело и, как уже знал Ситтен, удивительные голос. И вдобавок ко всему на ней была лишь серо-зеленая набедренная повязка и такого же цветка узкая полоска ткани, прикрывающая грудь.
Ситтен нервно вздохнул. Он не мог отвести глаз от девушки. Эта совершенная красота был вне его понимания. Нет, сказал он себе, это невозможно, я сплю. Но он не спал. Он видел ее и слышал, как она говорит что-то одному из огоньков, зеленому, что сидел у нее на колене. Ситтен не понимал языка, но ее голос завораживал его.
Мысленно он помолился Эхлоанне, богине лесов, попросил ее развеять видение. Но или богиня его не услышала, или просто не пожелала выполнить его просьбу, но ничего не произошло, картина осталась прежней.
Тут девушка повернулась и посмотрела на него в упор своими шоколадными глазами. Ситтен чуть не застонал - ее лицо…нет, нет в человеческом языке таких слов, чтобы передать красоту ее лица. Девушка продолжала смотреть на него, а он - на нее.
- Ты меня видишь? - спросила она, наконец. И Ситтен узнал ее голос.
Он открыл рот, чтобы ответить, но не смог выдавить из себя ни звука, поэтому лишь кивнул. Видимо, ей хватило и этого.
- Ну да… сумерки, - сказала она, видимо, самой себе. По крайней мере, Ситтен не понял, к чему это было.
- Ну, что стоишь? Иди сюда, я не кусаюсь.
Ситтен сделал шаг вперед и окунулся в волшебное сияние. Странно, на поляне было очень тепло, теплее, нежели за ее пределами. А ведь он еще удивился, как она не мерзнет.
Нечаянно взгляд Ситтена упал вниз, где разноцветные огоньки закружились вокруг его старых, поношенных сапог. Смутно припомнились чьи-то слова о зачарованных местах, жители которых никогда не отпускают незваных гостей… Феи, феи… духи леса… не отпускают. Никогда. И среди чудесного, мягкого тепла поляны Ситен почувствовал холодный озноб - в прошлом году, весной, Оллет-мельник тоже упоминал «странных светлячков, что появляются на грани дня и ночи». А потом исчез…
Большие карие глаза девушки смотрели на него чуть насмешливо и в то же время необьяснимо-притягивающе. Ситтен понял, что не может не остаться здесь, среди этих огней. Не наслаждаться этой красотой. Не услышать еще раз этой песни… не увидеть… Поющую в Сумерках… Понял, что больше не сможет довольствоваться той жизнью, что вел до сих пор. Просто не сможет. Но если останется здесь - не вернется домой. И там воцарится такая же скорбь, что сейчас в доме Оллета - черная, страшная. Нет… нельзя ему менять чужое счастье на своё.
Никогда не забыть этого дня. Прикосновения к миру между днем и ночью. Никогда не повторить.
Ситтен еще раз взглянул на девушку. И пошёл прочь.

***

Большие зеленые глаза удивленно смотрели на повисший в небе бледно-желтый диск луны. На рыжей мордашке было написано такое удивление, что, пожалуй, будь луна живой, она бы смутилась от такого количества внимания к себе. Но бездушную нарушительницу ночного покоя ничто земное совершенно не волновало. И это в свою очередь изрядно расстраивало обладателя зеленых глаз и рыжей морды, заканчивавшейся вздернутым кверху черным носом.
Зверек переступил с лапы на лапу и недовольно притявкнул. Отсутствие внимания к себе его явно не устраивало, но высказать это в более резкой форме он не решался. Он склонил голову набок и осуждающе уставился на ночное светило. Наконец, решив, что прождал уже достаточно времени, он мотнул головой так, что уши весело хлопнули по щекам, и снова тявкнул, уже смелее.
- Подожди еще немного, - тихий голос Сказочника перебил трель какой-то надоедливой птахи, которая вот уже пол часа выводила одну и ту же, бесконечно повторяющуюся, песенку.
Зверек тихо фыркнул и опустил голову на лапы, с тоской глядя на Сказочника. Он ему явно не верил. Но Сказочник лишь ободряюще улыбнулся и ничего не сказал.
Прошло еще некоторое время, и глаза Рыжего начали закрываться. Но вдруг какое-то движение привлекло его внимание, и рыжие уши с кисточками на концах резко взлетели вверх, ловя звуки, а зеленые глаза снова раскрылись и озарились тем же светом непередаваемого удивления и ненасытного любопытства.
- Ну, я же говорил, - усмехнулся сзади Сказочник.
Что-то зашуршало в траве, и зверек, вскочив, понесся туда. Тыкаясь носом в землю и отшвыриваясь лапами желтые листья, он скакал вокруг крохотного существа, в испуге замершего между двумя веточками черники.
Тут подоспел Сказочник и шикнул на Рыжего, заставляя того прекратить столь бурное выражение радости.
- Тише ты, неуемное создание! – громким шепотом сказал он, опускаясь на колени рядом с кустиком темных лесных ягод.
Его ладонь опустилась рядом с существом, предлагая вступить на нее и воспользоваться, как средством передвижения. Существо чуть помедлило, но все же сделало шаг вперед. Когда ладонь взлетела вверх, и луна осветило то, что было в ней, Рыжий восторженно взвизгнул. В руке Сказочник держал крохотную фею с золотисто-бурыми крыльями и такими же, как у Рыжего, зелеными глазами.
- Дирейонни-кахайо, - прошептал Сказочник и улыбнулся.
Рыжий поднялся на задние лапы, виляя пушистым хвостом и пытаясь заглянуть в ладонь Сказочника. Но тот не обращал на зверька внимания, пристально разглядывая фею.
- Къяртангрес, - выдохнул он, и что-то в ночи изменилось.
Рыжий замер, фея застыла, с ужасом глядя на Сказочника. А тот лишь улыбался мягкой, доброй улыбкой. Где-то за горизонтом бешено взвыл ветер и бросился вперед, вздымая в небо желтые листья. Но он не успевал.
Земля вздрогнула под лапами Рыжего и как будто застонала. Луна поспешила скрыться за тучами.
- Последняя, - сказал Сказочник, глядя на свою пустую ладонь, на которой остались следы пыльцы.
Он брезгливо отер руку о штанину.
- Идем, - бросил он Рыжему и ушел в ночь.
Зверек чуть помедлил, как бы извиняясь, посмотрел на луну и умчался прочь от безжалостного вихря.

А в ночи еще долго звенела погребальная песня ветра, и тяжелые тамтамы земной тверди отбивали ритм.
Листья безмолвные, вестники славные,
Златом покрытые, летом распятые,
Стелятся поземь коврами пушистыми
На травы душистые, осенью смятые.
И ветер надрывную песню, безумную
Водит в ночи, луною проклятою.
Катятся вниз туманы белесые,
Приветствуя росами души отнятые

Оуу..Я её дописала. Больше месяца лежала сказка. Сел и написал) Ням. За себя рад)
Зацените, а?

В одном из затерянных уголков Чехии есть старый-старый замок с дырами в стенах, обвалившейся крышей и скрипучими дверьми на давно не смазанных петлях.
В этом замке жил, да и по сей день, живёт домовой. Странно, скажете вы, в таких замках обязательно должны жить привидения, но никак не домовые. Может, когда-нибудь в этом замке и жили привидения, да вот сейчас они исчезли, начали постепенно развоплощаться, понимая, что пугать людей они теперь не могут.
А домовой жил своей спокойной и размеренной жизнью: общался с книгами, протирал пыль со старых подсвечников, разговаривал с ласточками и лесными духами, иногда собирающимися на площади перед замком. Сам замок был маленький и состоял, по правде говоря, из одной высокой башни, площади перед ней и невысокой, поросшей травой и мхом стены, которая и в свои лучшие времена не была предназначена для защиты замка. Башня когда-то принадлежала семье колдунов и звездочётов, целителей и алхимиков. Только колдуны или умерли сами, или они развеялись пеплом на потеху толпе под пристальным взором бесстрастных инквизиторов. Остался лишь старый замок-башня, да домовой, помнящий самого первого колдуна, нашедшего покой в этом людьми забытом уголке.
А теперь друзьями домового, который жил без людей, были эльфы, которым нравились и поросшие мхом камни стены, и стаи мудрых ворон, нашедших свои дом на провалившейся крыше башни, и неглубокий, широкий колодец, который даже колодцем не был, так, метр в глубину, с выложенным голубым камнем дном. Вода появлялась в колодце сама по себе- на него было наложено сильное заклятье, не исчезавшее в течение многих лет.
Эльфы обычно забирались на стену, болтали ногами , трепеща своими прозрачными крылышками как колибри, болтали о всякой чепухе. Домовой иногда присоединялся к ним, слушал весёлые разговоры и то и дело вливался в беседу. Он в обще был любителей поболтать, этот домой из затерянной башни в дальнем уголке Чехии.
Но, знаете, всё-таки ему было очень одиноко, домовому из затерянного уголка Чехии. Ему хотелось как-нибудь утром, войдя в просторную кухню своего замка, увидеть в углу мерцание красных глазок, заметить растрёпанную шевелюру, словом, встретить своего родича-домового.
Но ни одного домового наш герой так и не встретил, ни утром, ни вечером, когда туман пополз по плитам крохотного дворика перед замком, прячась в старой клумбе, поросшей густой травой.
-Почему так? – Иногда спрашивал домовой, запрокинув мордочку к ночному небу и начиная от тоски пересчитывать звёзды. У почти любой более ли менее яркой звёздочки было своё название, которое дал ей домовой.
-Вот это – звезда Веселого Завтрака, а вот это – Весенней Песни. – Повторял он раз за разом. – Это звезда Уютного Дома, а эта – Встречи Друзей.
-Эльфов много, а я почему-то один. Облака бродят по небу стайками, а я один. Даже у медведей в лесах есть своих подруги и медвежата, а я один.
Прошла пышная осень с её тёмными точечками улетающих птиц на фоне бездонно-синего неба, наступила призрачная зима с инеем, оседающим жемчужной пылью на стволах и ветвях деревьев. Мороз сковал тонким льдом речушки, и эльфы с хохотом носились по нему на самодельных коньках.
А домовой ждал друзей и вновь и вновь пересчитывал звёзды. Весенняя Песня, Уютный Дом, Потрескивающего Камина.. Встречи Друзей.
Прокатилась зима с хлопьями снега, которые, как бабочки кружили над лесом и маленьким замком. Зашумели выпущенные на свободу речки. А друзья всё не приходили. Домовой всё также протирал пыль с подсвечников, болтал с эльфами и считал звёзды.
И лишь на изломе лета, когда изнывающий от жары июль уступил место золотому августу, кто-то постучал в дверь замка.
Домовой уронил подсвечник себе на ногу, ойкнул, отпихнул зловредный предмет и бегом кинулся открывать дверь..
Лохматая шевелюра. Пара красных глаз. Нет, не пара - ещё, ещё. Много шевелюр, смеющихся глаз и огромных котомок за плечами.
-Добрая встреча друзей! – Запищала вся эта толпа, наперебой начиная здороваться с домовым.
В тот же вечер в замке была устроена генеральная уборка, с последующим праздником и очередной уборкой на утро.
Домовой был счастлив. Он знал, что друзья его нашли, они пришли, съели много, выпили мало, намусорили много, убрали много. Но они есть, лохматые, красноглазые.
А друзья и правда была. Они приходили и уходили, и теперь уже очень часто в замке домового слышался смех, топот ног и веселье. Он не уставал от гостей, потому что каждый домовой понимал цену покоя и тишину, и они сами расходились по своим городам, деревушкам, чтобы там начать наводить порядок в домах людей. А потом, через некоторое время, вновь собирались в отдалённом уголке Чехии в замке домового, над которым горит звезда Встречи Друзей.

Мяу..зачем тему забросили..можно восстановлю..

писал сказку на НГ..только она почему-то мало кому нравится..может из-за размера?


Вы можете представить, что на земле когда-то не было снега? Проходила осень, осыпались листья, и мир оставался голым, серым. На три месяца, до прихода новой весны, всё замирало, засыпало, прячась от серой тоски.
А на небесах, за золотыми воротами Рая, ангелы год за годом наблюдали за наступлением бесснежной зимы и грустили. Они были печальны потому, что мечтали видеть мир всегда прекрасным, радостным. Но какое веселье под серым небом среди голых деревьев?
И вот однажды самый маленький ангел с очень большими и красивыми крыльями не выдержал. Он резко распахнул ворота Рая и полетел над сонным, унылым миром. Ангел летел и плакал, видя, что никто не смеётся и не улыбается друг другу. Он так сильно мечтал принести хоть капельку добра в мир, что перья с крыльев, одно за другим, стали падать на землю. Падая, они превращались в снежинки и в плавном танце опускались на деревья, на волосы и на подставленные ладони. А так, как у маленького ангела были очень большие и пушистые крылья, то он успел облететь весь мир, прежде чем последнее перо превратилось в снежинку. И только тогда он остановился, опустился на землю и огляделся, радостно смеясь, забыв об утраченных крыльях. Вокруг всё сияло серебром: дома, земля, люди ловили падающий снег в ладони, подносили его к губам, удивлённо смеясь. Смеялся весь мир, и радость вернулась в три, теперь уже ярких и счастливых месяца.
Вот так в мире появился снег, каждую зиму падающий с небес на землю, чтобы укрыть собой мир и принести ему ещё одну улыбку.
А маленькому ангелу Бог подарил новые крылья, ещё больше и пушистей первых. И теперь малыш летал над землёй, ловя ладошками снежинки и смеясь, запрокидывая голову к свинцовому небу.

Опустилась до совсем графоманства...

Белые Цветы

Лучи солнца пронизывали воздух, золотя пылинки, беззаботно танцующие в пустоте неба. Здесь, в Храмовом Саду было тихо и пустынно, лишь две фигуры замерли перед одним из разбитых участков, огороженных как и остальные низенькой живой оградой.
- Во имя Богини.
Голос Наставницы был сух и спокоен, не в первый раз она говорила эти слова, привычно складывая ладони в молитвенном жесте. Ее нельзя было назвать старой или пожилой, но легкая сеть морщин уже опутывала лоб, залегла в голках глаз, иссушила шею.
Послушница терпеливо и внимательно внимала тихому голосу. Ей не исполнилось еще и шестнадцати, но серьезное выражение этого полудетского лица говорило и том, что выбор, сделанный ею, не был спонтанным или необдуманным.
- Мы отказываемся от любви, а тем более страсти… и наши личные сады души – показатель нашего благочестия.
Сад Души Наставницы был очень ухожен, все кусты очень ровно подстрижены, трава не смела подниматься выше определенного уровня, а редкие цветы росли как по линейке. Лишь в одном углу, старательно подстриженное и полуживое росло преступное, позорное растение Белого Цветка. Взгляд послушницы, казалось помимо ее воли то и дело цеплялся за него, но она не решалась задать этот вопрос. Знала – Наставница расскажет сама.
- Белый Цветок… да, он вырастает, когда ты поддаешься своим страстям. Когда любовь из милосердной и всеобьемлющей переходит в нечто иное.. то, от чего мы отказываемся, во имя нашей Богини.
День медленно и неторопливо переходил в вечер, обнимая купола Храма и шелестя ветром по деревьям Храмового Сада.

Крик, вернее, приглуженный ужасом возглас, раздавшийся утром очередного дня, заставил сбежаться всех Наставниц и послушниц. Только Верховная Жрица не соизволила обратить на него свое внимание. Она и так знала, что увидят выбежавшие в сад женщины.
Послушница замерла, смотря широко раскрытыми глазами на замершую Наставницу, на ее серое лицо, припухшие, как от слез… или правда от слез? – глаза, старанно, отчаянно заломленные руки… и на высоккий Белый Цветок, расцветший в ее Саду Души. Остальные Наставницы опусали глаза, отворачиваясь, возвращаясь к прерванной работе. Послушницы, испуганные, удивленные, неохотно следовали за ними. Лишь двое остались перед распустившимися белоснежными лепестками – Наставница и ее послушница.
Через мгновение, иянувшееся, казалось, годы, лицо Наставницы изменилось. Она сжала губы, взгляд стал колючим, сердитым… и очень уверенным. Послушница не заметила, когда в руках женщины сверкнул серебром нож. Решительно перешагнув низкую ограду, Настаница опустилась на колени перед растением. Резкое движение – толстый стебель не удалось перерезать с первой попытки – и на белых лепестках выступила кровь. Тихий возглас, полный боли, вырвался у женщины. Кровь хлынула сильнее. Стебель упал на траву, мертвыми, стремительно бледнеющими птицами разлетелись испачканные в крови лепестки.
Послушница замерла, прижав руку к губам и не в силах оторвать глаза от лежащей в беспамятстве женщины и мертвого Белого Цветка…
- Значит, можно и так… - прошептала девушка. – Значит, можно и так…

Звук колокола собирал всех женщин с работы. Они стайками спешили в главный Храм на обычную молитву. Послушница задержалась у своего Сада Души, ожидая, пока все зайдут внутрь. Среди травы и цветов ее Сада уже несколько дней проклевывался робкий росток. Девушка чувствовала, что это будет за цветок… и готова была принять все меры, чтобы не дать ему вырасти.

Вечер еще толкьо собирался спускаться, собирая сумерки и прохладный ветер, такой желанный после жаркого, выматывающего силы дня. Наставница медленно шла к Храму, наслаждаясь тенью высоких деревьев. У Сада Души своей послушницы, она задержалась, привычно быстро оглядывая его, и холодея от неясных, недобрый предчувствий. «Неужели она и правда Святая? Эта девочка с упрямым взглядом? Та, кого мы ждали… но Белый Цветок так и не вырос в ее Саду. Это невозможно для человека… это невынолсимо для человека… неужели именно она?»

Проходило время. На послушницу начали бросать странные, обеспокоенные взгляды. Она не понимала, что происходит, но спрашивать не решалась, страх окутывал ее при мысли о том, что кто-либо узнает о ее вечерних вылазках в Сад… и о том, что ей уже три раза пришлось вырезать росток Белого Цветка, справляясь с мучительной слабостью, охватывающей ее после этого. Более того, ее беспокоило, что и другие цветы начали быстрее увядать, трава не была такой зеленой, а листья кустов поникли.
Хотя через некоторое время… ее перестало это беспокоить. Ее вообще стало меньше волновать все происходящее вокруг нее.

Наставница не смахивала слез, набегающих на глаза. Это она виновата в произошедшем. Она и ее слабость. Она не могла заставить себя отвести глаза от Сада Души своей послушницы. Тихо стояли вокруг него остальные Наставницы, отправившие послушниц внутрь Храма. Верховная Жрица медленно подошла к тому, что было Садом Души семнадцатилетней девушки. Пустыня. Выжженная солнцем трава, остатки засохших цветов, голые прутья умерших кустов.
- Что происходит?
Голос послушницы был тих и бесцветен. Странно было даже то, что она вообще задала этот вопрос. В последние время ее ничто не волновало и не удивляло. Верховная Жрица повернула к ней свое лицо.
- Ты срезала Белый Цветок?
- Да.
Покачав головой, Жрица сделала шаг вперед, одним движением срывая платок послушницы, символ ее принадлежности этому Храму. Девушка покачнулась, плавно оседая на землю. Оцепенение, владеющее ее душой последнее время, медленно отпускало ее. Страх, отчаяние, ужас, стыд… все чувства расцвели в ее душе и перемешались. Полными ужаса глазами она смотрела на Жрицу, не в силах выговоорить вопрос. Та ответила сама.
- Нельзя уничтожать Белый Цветок… ему нельзя давать волю расти как ему хочется, но если уничтожить его полностью, душа погибает, становится невосприимчивой… Ты сама допустила это, и остался единственный способ спасти тебя от смерти. Ты больше не служишь этому Храму. Твой Сад Души уничтожен. Создавай свои чувства с белого листа… но этот шанс ты потеряла.
Она развернулась и медленно побрела к Храму, ссутулившись и тяжело переставляя ноги. Годы никогда не заставляли эту женщину так сгибаться… годы – нет. А тяжесть переживания легко сгибала это немолодое тело.
День медленно переходил в вечер, золотя, как всегда, пылинки, беззаботно танцующие в пустоте неба.

Мама, посмотри, у него крылья! Это ангел, да, мама?
Ну что ты, малыш, ангелов не бывает. Это всего лишь плащ такой. Наверное, маскарадный костюм...
Мама, а почему он так странно выглядит? Смотри, он стоит, не касаясь ногами земли! Как он это делает?
Не знаю, милый. Это фокус такой. Пойдем домой, уже темнеет...
Мама, а почему?.. Смотри, смотри! А у него перья на плаще чернеют... и осыпаются. Мама, смотри, он весь рассыпался! Как тот куличик, что я слепил утром, помнишь? Мама... мама, почему ты плачешь? Мама?!
Потому что я убила его... я убила ангела, малыш... настоящего ангела... я...