Начало моих новых творений, Формат или НеФормат???

[Тоги - Злобная Рыбка >>>]

Пролог.

В библиотеке за раскрытым на столе «Кораном» в кожаном переплете с изумрудными и золотыми нитями сидел старец, так, по крайней мере, его называли православные христиане, осевшие в магометанских землях. Сунниты уважали мирных византийцев, те тоже считали, что обоюдоострый меч, указанный в I веке Иоанном Богословом – скорее, – уста, нежели прямое его значение. Старцу было немногим больше тридцати пяти; уголки глаз и лоб едва начали покрываться морщинами на смуглом сирийском лице, но остриженные волосы и окладистая борода становились белее раскаленных песков и горной гальки на подступах в кухистанский Алух Амут. Он сидел на единственном стуле со спинкой и водил пальцем по написанной им в ранней молодости вязи, когда му’аллим, учитель, обучал его чистописанию и забан-и илм, языку знания. С тех пор его почерк не изменился и старец с детской скороспелостью перечитывал священное писание, отмечая то, что ранее ускользало от его мудрых карих глаз. Не раз он представлял, как так же сидит в библиотеке Алух Амута вместе с ее владыкой – Хасаном ас-Саббахом – и поэтом – Омаром Хайямом, или ходит по высокой стене, где рассказывает им о звездах.

За большим сводчатым окном окончательно рассвело; и неспешное щебетание птиц сменил давящий базарный гомон на улицах Халеба, которого византийцы, купцы из Амальфи и прочих католических городов привыкли называть Алеппо.

Старец бережливо закрыл книгу и оглядел резные и расписные стены хранилища книг и читального зала. Затем, так же неспешно он налил из керамического кувшина эдесское вино в нефритовый стакан и выпил. Когда на пороге показалась тень, старец взял с блюда орехов в ладонь.

- Сила!

- В единении сила, - ответил на пароль ал-Хаким ал-Мунаджим.

- Наиб, Бог да благословит Вас и род Ваш и даст вам мир, Вас разыскивает посланец из Иудеи, - проговорил вошедший. Сам он был приземист, смугл до золотого цвета, но с необычно высоким лбом; от брака с европейкой, как подумал ал-Хаким.

- Если он - иудей или фарисей, отправь его обратно, пусть следует пешком, не прося о верблюде или лошади, - холодно сказал наиб; сощурившись, он разглядывал ненавистный лоб ученика. – Если он - византиец, скажи, что я занят, пусть идет с миром. Если он - суннит, пусть Аллах, будь Он благословен, позаботиться о нем, но спроси, что он хотел мне передать. Если он - шиит, попроси передать известия тебе. Если он - исмаилит – я сам к нему приду. Ты видел его?

- Это всего лишь мальчик, - робко отозвался мута’аллим, ученик.

- Нет, не нравиться мне твой лоб… Мальчик, - говоришь? Слышал ты что-нибудь о раскосых мальчиках? Они живут далеко на востоке, ростом не выше груди, но жалят больнее черного скорпиона. Как мальчик может быть посланцем из Иудеи?

Старец закинул в рот горстку орешков.

- Говорит, отец его был низарит, жили они в Сармине, пока не пришли светоносцы.

- Светоносцы? – удивился ал-Хаким, чувствуя, как потеет ладонь. Ему было что скрывать.

- Он так сказал.

- Пусть зайдет ко мне. Но!.. Отправляйся к всепредателю Ридвану, и скажи, что я хочу его видеть. Тебе доверюсь, хоть и не нравиться мне твой высокий лоб, спроси у эмира Ридвана, кто из сельджуков или персов продает древности в Халебе и Дамаске?

Мута'аллим покинул библиотеку, в этот момент в мечети вострубили «Ла илаха илла Аллах Мухаммад расул Аллах». Глава общины прошел на восточную веранду, откуда открывался вид на остроголовые башни исламского храма, что на восходе казался черным в пламенном ореоле. Услужливые ученики поднесли коврик и растворились среди песочных колонн библиотеки, оставив му’аллима наедине с Аллахом и акл, разумом.

Сквозь молитву низаритский наиб думал о светоносцах и вспоминал переводы индийских текстов, которыми изобиловала его возлюбленная крепость Алух Амут в Кухистане; византийцы говорили о ней: Аламут.

Сообщение отредактировал Тоги - Злобная Рыбка - 7-07-2006, 1:28

[Аурелика де Тунрида >>>]

Он сидел на одиноком стуле со спинкой и водил пальцем по написанной им в ранней молодости вязи, когда му’аллим, учитель, обучал его чистописанию и забан-и илм, языку знания.

Я не чоень хорошо могу себе представить "одинокий " стул...Кто ж его бросил? Может не надо про несчатстный. обиженный судьбой стул? Может Старец просто сидел в "одиночестве"?

С тех пор его почерк не изменился и старец с детской скороспелостью перечитывал священное писание, отмечая то, что ранее ускользало от его мудрых карих глаз

Какой? Какой скороспелостью? Хм...ладно. если я не слышала такого выражения, это еще не значит, что его нет...хм...

За большим сводчатым окном окончательно рассвело; и неспешное заливное пение птиц сменил давящий базарный гомон на улицах Халеба, которого византийцы, купцы из Амальфи и прочих католических городов привыкли называть Алеппо.

Заливное пение птиц? Может "заливистое", или как-то так? А то "заливное"...ну...это вкусно)))
Вот и все, а так - МАЛОВАТО Будет! Выкладыйвай отрывками побольше)))

Сообщение отредактировал Аурелика де Тунрида - 14-06-2006, 1:08

[Горация >>>]

Согласна с Ауреликой: МАЛОВАТО!
Выложи побольше...
С востоком не очень дружу, по этому спрашиваю: это реальные имена и названия или выдуманные? (простое любопытство).
В общем, жду куска побольше и неприменно выскажу свое мнение...

[Тоги - Злобная Рыбка >>>]

Имена более, чем реальные.
ал-Хаким ал-Мунаджим - лидер сирийской исмаилитской (ассассины) общины в Алеппо (ум. в 1104 году от РХ)
Ридван - эимр, покровительствовал исмаилитам в Алеппо, хотя исмаилитом не был ("тот лишен был верности и чести" сообщает Камал ад-дин ибн ал-Адима, житель Алеппо того времени) умер Ридван в 1113 году от РХ через два года после покушения на иранского путешественника Абу Харба (он тоже будет в произведении)
Как только напишу - выложу.

[Рояль >>>]

Тоги, а ты хорошо знаком с этой темой?Я имею в виду асассинов?Она мне очень интересна.Я бы с удовольствием проглотила все, что ты напишешь тут.Так что я согласна с девочками - МАЛО!!!Я очень буду ждать продолжения.Удачи!

[Тоги - Злобная Рыбка >>>]

\\И вот еще одно:\\


― Вы знаете, почему вы здесь?

Вопрос пронесся баритоном по широкой сводчатой зале, богато обставленной дубовой мебелью с инкрустацией золота и изумрудов. На полу лежали ковры с замысловатыми орнаментами и причудливой смесью цветов, на стенах – с изображением покойных Божьих Судей. За долевым столом восседал Конклав Святой Палаты: шесть ее кардиналов в красных шелковых шасулях, шесть послушников, Великий Инквизитор и его наговорщик, спрятавшийся за высокой спинкой седалища; позади подсудимого располагались семь писарей, которым наказали не пропускать ни слова.

― Я знаю прекрасно, нет истины в моих словах. Все в руках Единого Бога, и лишь Конклаву, как Высшему Суду решать, виновен я в своих прегрешениях или стоит мне покаяться.

Если человек, сказавший это, и понимал, где находится, то реакцию кардиналов предсказать не мог. Каменные лица зашевелились и начали перешептываться: Как это так? Какое самодовольство! Неслыханное тщеславие! Необузданная гордыня!

Великий Инквизитор поднял левую руку, как в крестном знамении, – кардиналы успокоились. Его леденящий взгляд наводил ужас, лицо выражало глубокое презрение к подсудимому.

― Назовите себя, - скривил он тонкие губы.

― Дитрих Тильке.

Лекарь сидел ровно, положив руки на колени, говорил коротко и по существу. Он знал, любая ложь обратит Конклав против него.

― Все правильно, - Инквизитор открыл фолиант с личным делом. – Родился в Хопфенбауме, где в возрасте восьми лет забрал жизнь Лотаря Вайса, привратника Арены. В Небенвюсте спустя двенадцать лет находился под подозрением в покушении на жизнь Альбрехта Нита, наследного принца кайзера Каспара Третьего. Далее: в Шварцфухсхаусе обвинялся в покушении на Андреса фон Фраубурга. И снова в Небенвюсте: покушения на Лазаря со Шмидегассе, Маречку Бюгель, - твердил Инквизитор монотонно и с упоением, переворачивая листы книги, - находился под подозрением в убийстве кайзера Бертрама… это не весь список смертей.

Дитрих воспринимал это, как должное. Прошла пора, когда ему приходилось чураться крови, постоянно убегать и прятаться. Он сидел перед Конклавом Святой Палаты, а здесь нужно вести себя открыто и говорить правду.

― Я убил одного человека. Я искупил свою вину.

Великий Инквизитор со злостью захлопнул фолиант, раздражаясь спокойствию ясноглазого Дитриха.

― Убил одного, и погубил своим присутствием на Свете сотни! Так?!

― Я - раб Божий, мне как человеку разума, лекарю, неведомы магические способы умерщвления, - основательно поседевший Дитрих говорил спокойно, взвешивая слова и подбирая им форму.

Он не спешил.

― Тебя прозывали некромантом. Твои волосы белы. Ровесники твои черны или рыжи, на севере – они блондины. Как объяснишь этот факт ты?

Великий Инквизитор застучал по столешнице, перебирая украшенными перстнями пальцами.

― В вашей книге обо мне должна быть страница об Ордене Святого Печольда Немертвого, Святого Ордена Некромантов. Ношение в себе Духа убитых людей тяжелая ноша. Эта Божья печать старит быстро.

― Орден распался! Он погряз в грехе и был предан анафеме! – поднялся Великий Инквизитор.

― Со смертью Петро де ля Флю-Букле и кончиной Фолквина, Вашего предшественника, Орден рассыпался. Не было тогда ни Магистра, ни Инквизитора. Только через пол года, ландмейстер стал Великим.

― Ты на что намекаешь?!

― Мне известно, как ландмейстер подкупил Ратсгебитигеров, дабы те избрали его Магистром. Известны суммы пожертвований Ордену Белых Магов. Орден Святого Йорга Мароненрохского был ослаблен междоусобными воинами за престол. Орден Маришки Небельсумпфской и так поддержал бы большинство. Нужен был лишь лидер, который повел бы всех.

― Симония! Подкуп! Грех! – заворошились кардиналы.

― Не так ли, Фридебрахт фон Гистерхаус, ландмейстер Кларраинский, Великий ныне Инквизитор?! – вскочил Дитрих, указывая капитульера.

― Ложь! Ложь! Навет! Меня оболгали! Писари бросьте перья! – в панике закричал Великий Инквизитор.

― Почтенный брат, Фридебрахт, Конклав единогласно постановил освободить Вас от обязанностей, - заявил лейтенант-капитульер.

― Епитимью на всех! Все грешны! Вам не под силу познать Силу Истинного Слова Божия! Только я могу открыть ее для Вас! Изуверы!

― Сядь, ландмейстер, - приказал Дитрих, подходя ближе к столу Конклава. – Чем больше говоришь, тем быстрее умрешь! Так говорила одна моя знакомая.

― Сгноить мальчишку!

― Протестуем! – закричали кардиналы.

― А вот, кстати, и она, - улыбнулся лекарь, глядя, как лезвие ножа упирается в глотку Великого Инквизитора.

Моргретта дело знала хорошо.

― Здравствуй, мой кузен.

― Убей, сестра, первую дочь Тьмы – Симонию!

Напряженные глаза, цвета ясного неба, уставились на ландмейстера; в белых, словно снег волосах Инквизитор увидел собственную смерть. Нож вошел под подбородок в мозг.

― Вы знаете, почему здесь я? – спросил у мертвеца Дитрих.



Примечания:
шасуля – накидка высших церковных чинов
ландмейстер – представитель Ордена на месте или от места; Приор
ратсгебитигер – член Каптула, Совета, Конклава
капитульер – руководитель, председатель Капитула, Совета, Конклава
лейтенант-капитульер – помощник руководителя
симония – покупка/продажа церковных чинов

[Горация >>>]

Довольно сильный кусочек… Должна заметить, что с каждым постом ты пишешь лучше и лучше. Эмоционально, ярко, даже достоверно… Хочется верить в то, что такая сцена действительно имела место быть… Но, все же, я отметила для себя несколько неудачных моментов:

«…спрятавшийся за высокой спинкой седалища»… - не считаю слово «седалище» уместным здесь. Прошу прощения за грубость, но, насколько мне известно, это слово обозначает довольно внушительный человеческий зад. С применением в данном контексте я сталкиваюсь впервые…

«…взвешивая слова и подбирая им форму»… - подбирая форму словам… не уверена. Звучит несколько коряво…

«Ровесники твои черны или рыжи, на севере – они блондины»…- вообще странная фраза. Я бы ее убрала или заменила…

«Нож вошел под подбородок в мозг» - не знала, что мозг находится под подбородком…. Что-то нужно здесь добавить…



PS: Кстати, я хотела спросить: может объединить две твои темы, если уж теперь все перемешалось?

Сообщение отредактировал Gorac - 7-07-2006, 10:46

[Тоги - Злобная Рыбка >>>]

2Gorac:
Там роман, уже написанный, и туда я буду выкладывать только его, здесь же собираюсь отдельные кусочки и выпрашивать мнения именно по ним.
Кстати: Суд Инквизиции над Дитрихом должен произойти через три-пять лет после "Исповеди Ассассина" ("Победа! Здравствует война"), т.е. в 1174-76 гг. сюжетного времени
в 1172 году Родегер становится кайзером. 1179 - его убивают.
1179-1183 - Лютвин (брат Родегера) кайзер, однако правит Никлас, их средний брат - Он руководит Главной Торговой Гильдией Империи Гиттов.

замечания учту и переделаю...
Бона Мерси...

[Тоги - Злобная Рыбка >>>]

Под раскинувшим ветви дубом расположилась повозка, лошади паслись неподалеку и в это рассветное время уже пощипывали росистую травку. За лесом нагревалось солнце, его лучи проникали в дыры разноцветного тента. Комар надоедливо жужжал над ухом, норовил сесть и полакомиться теплой кровью силача.

Шмяк!

― Сен Мари! Уже небо падает?!

Пьер Було вскочил в ужасе, но, увидев перед собой довольное лицо Рожера, спросил:

― Зачем ты меня ударил?

― Эх, мой друг, я спас тебя от злого комара! А ты мне отплатил своею скверной. Как мог ударить меня ты! И попал же точно в сердце…

Жонглер на показ зарыдал и отвернулся.

― Прости меня, Рожер.

― Мне когда-нибудь дадут выспаться! Орут над ухом, словно комары! Дайте же поспать спокойно! – поднялся третий. - Ночью всадники норовили голову отсечь! Пронеслись две тени, а гром стоял, что Имперский Легион промчался! Заткнитесь вы! На пол часа хотя бы! Единым Богом прошу!

― Ладно, - буркнул Рожер Коквин, а Пьеру приказал тащить с повозки жирный зад.

Жонглер спрыгнул босыми ногами в росу и подскочил от неожиданной прохлады.

― Хвостатый дьявол! Какая же у гиттов холодная роса! Режет, жжет и студит ноги!

― Рожер! – послышался злобный крик из повозки.

Жонглер решил пробежаться на тот случай, если встанет музыкант. Обогнул пятнышко леса посреди поля, где он попрыгал и покувыркался, а затем, вспотевший, вернулся обратно. Пьер тупо поднимал камни и снова клал на землю. Жонглер в обычном порядке решил подкрасться сзади. Он тихо подступал к пыхтевшему на прохладном ветерке силачу и уже готов был сделать очередную каверзу, но, к радости толстяка, обомлел.

― Сен Мари! Да тут не тени две проехали! Тут разлохмачено все поле!

Рожер смотрел по ту сторону холма, пытаясь понять, как можно вспахать поле от левого горизонта до правого за одну ночь. Лес позади межи не тронут, холм с повозкой тоже. Сам жонглер был реалистом и не верил ни в какие суеверия, но факт на лицо – поле вспахано, а слышал только музыкант.

― Пьер, брось ты эти камни! Смотри, что твориться под носом!

― Я без зеркала не увижу.

― Дубина! Туда смотри! – Рожер указал рукой.

― А кто мог такое сделать? – спросил Пьер, выпуская из рук камень.

Тот ударил толстяка по пальцам; от медвежьего крика, заржали лошади и показался из повозки музыкант:

― Я же просил!.. Что за чертовщина?! Кто вспахал поле?!

― Толстяк не даст соврать, ты знаешь, сам же говорил.

― Ничего я не видел! Я спал всю ночь.

― А про тени, как узнал?

― Я что? На суде? Во сне приснилось, доволен?

Рожер подошел к силачу и шепнул на ухо, что музыкант знает все, но лишь следует растормошить немного. Жонглер не сомневался в тупости Пьера Було, и тот оправдал ожидания, он понял буквально, словно приказ. Высокий и сильный Пьер стащил музыканта с повозки и вздернул его вниз головой. Из карманов посыпались монеты, нож, щепеч для игры на лютне, два пера, бумага и медальон, который Рожер нашел на шее своей искренней любви.

Усыпленная словами языкастого прохвоста девушка отдала фамильную реликвию, а жонглер и был таков. Сколько не искала она - тщетно. Нашел, ушел, хотел отдать, да не догнали, как потом рассказывал Рожер. И вот когда он сам закинул медальон так, что не смог найти сам, вещица чудесным образом оказывается за пазухой у музыканта.

Рожера это разозлило.

― В нашем честном обществе завелся вор! Пьер Було, ты подтверждаешь, что видел раньше этот медальон у меня на шее.

― Видел.

― Отлично! Итак, подсудимый Жан ле-Люф, вы обвиняетесь в воровстве у честных членов нашего общества.

― Кончай кривляться, Рожер!

― Вы оскорбляете меня, Великого Судью! За это вы будете наказаны. Пьер, встряхни его.

Рожер Коквин ощущал себя вершителем судеб, Великим Инквизитором, но еще больше видел в себе величайшего из всех величайших актеров и трубадуров на всем честном Белом Свете.

― Будь ты проклят, прохвост!

― Я спрашиваю еще раз: кто вспахал поле за одну ночь?

Для большей убедительности он набросил хмурую маску на лицо.

― И ты меня отпустишь?

― Да.

― Сначала проехало два человека, мужчина и женщина. По фигурам было видно. Топотали они тихо, а потом такой грохот, что даже мне страшно стало.

― И долго длилось громыхание?

― Да с два часа хороших.

― Пьер, отпусти его.

И он отпустил…

― Молись, шут в расписных штанах, чтоб твои ноги оказались быстрее моих! – погнался музыкант, держась за ушибленную голову.

Эль’ейские актеры направлялись в Небенвюст; когда их пыл угас, продолжили дорогу. В молчании. Рожер забрал медальон и, свесив с повозки ноги, разглядывал его, вспоминая, как же хороша была девица. Пьер сидел на козлах, а Жан бренчал на лютне, что-то бормоча. Идиллия. И жонглер ее нарушил.

Он повалился на спину и заговорил, не вытерпев безмолвия:

― А что, если эти всадники были убегавшими разбойниками, и Небенвюст закрыт?

― Не мели чепухи. Завтра Майский праздник. Там будет полно гостей. Уж точно никто не станет закрывать город. Если только для тебя, прохвост.

Повозка качалась и неспешно двигалась по лесной дороге на Хандельстракт. Рожер глядел в дыры на безоблачное небо. Он думал о всадниках, но еще больше его волновали те, кто вспахал поле после них.

― А все-таки: кто, по-твоему, эти всадники?

Жан отложил лютню и перебрался к жонглеру.

― Понятия не имею, да и знать не хочу.

― А если бы за ними не гнались, они бы нас убили?

― А если бы, а если бы… - заворчал музыкант. – Тебе не жонглером нужно быть, а менестрелем.

― Я с лютней не дружу.

― Просто у тебя не хватает терпения.

― Этого у меня хоть отбавляй, я же терплю тебя.

― Тебе нужны деньги, а я их могу дать. А кто кого терпит, так это я - тебя!

В минуту затишья Жан наслаждался пением птиц; Рожер кряхтел от встряски: на дороге начали попадаться камни, и колеса подпрыгивали, раздражая жонглера.

― Интересно, сегодня будет дождь?

Отвлекшись, музыкант высунул руку из повозки и покачал головой.

― Колдун, - съехидничал Рожер.

― Ты заткнешься, наконец, или так и будешь нести чепуху!

― А что я такого сказал? - присел прохвост.

― Скажи лучше, девица, у которой ты стащил медальон, что-нибудь рассказывала?

― Не стащил! Она сама мне подарила.

― Рассказывала?

― Сказки глупые.

― Сам ты глуп! Давай, поведай нам птица вещая о медальоне древнем…

― Ну, дело было так…

Рожер вновь откинулся на спину, заломив руки за голову.

― Иду я полем, весь в сияющих доспехах, словно шевалье…

― Это ты оставишь для той девицы, у которой стащил медальон.

― Иду полем, что за лесом, там пруд еще есть с карасями. Было это недалеко от чьего-то таможенного замка. Их род не помню. А возле пруда, под тенью вяза сидит она, вся прелестная, в дорогих шелках, с медальоном, руки в перстнях, волосы придержаны венцом. В венце рубины и сапфиры, янтарь сверкает чище золота. Ей-богу, не вру. Она меня увидела и давай развеваться, мол, иди возлюбленный ко мне, возьми скорей…

― Меня терзают сомнения по этому поводу.

― Испугалась она! Как и любая девица на ее месте. В землю вжалась. А лучики так и падают на лицо. Прямо принцесса. Я к ней подхожу…

― И она его побила, - вставил Пьер.

― Ты еще давай! Тоже мне, рассказчик! – насупился Рожер.

― Ты про медальон рассказывай, а как нашел, меня не волнует, - напомнил Жан, понимая, что канитель с обольщением затягивается.

― Он достался ей от бабушки.

― Все?!

― Это все… что она успела сказать.

― Прохвост!

Жан ударил жонглера в бок; и вновь они поехали в молчании, терпя скрипучие колеса, колыхание тента и цоканье копыт по Хандельстрату. Так продолжалось вплоть до Небенвюста, высокие стены которого показались за полдень, в самое пекло.



Мне так кажется, или чего-то не хватает в этом кусочке…

2Gorac:
Надеюсь, из знатных родов Франции не было имен:
Pierre Boulot (по Пьерам помню… однако Fra Pierre de Vielle-Bride, of Auvergnes 1240-1242 – Великий Магистр Госпитальеров в Акре; Fra Pierre de Corneillan, of Provence 1353-1355, Fra Pierre Raymond Zacosta, of Castile 1461-1467, Fra Pierre d'Aubusson (Cardinal), of Auvergne 1476-1503 – последние Магистры на Родосе; все из знатных родов – должны быть)
Jean le-Luth
Roger Coquin

Исправленные варианты прошлого:

За долевым столом восседал Конклав Святой Палаты: шесть ее кардиналов в красных шелковых шасулях; шесть послушников, стоявших возле канделябров; Великий Инквизитор и его наговорщик, спрятавшийся за высокой спинкой стула; позади подсудимого располагались семь писарей, которым наказали не пропускать ни слова.

…основательно поседевший Дитрих говорил спокойно, подбирая слова.
Лекарь цену жизни знал и не спешил.

Твои волосы бесцветны, в то время как ровесники лишь начинают седеть.

Напряженные глаза, цвета ясного неба, уставились на ландмейстера; в белых, словно снег волосах Инквизитор увидел собственную смерть среди волшебного запаха жасмина. Нож вошел под кадык вверх и вонзился в мозг.

2Рояль:
Все творения ужасны, но здесь последние:
(на днях загонялся...:
Третьи сутки гремит осада. Над зеленым лугом, над полями вблизи замка мечутся стрелы, тонкие убийцы. Безмолвствует природа: ее дыхание словно застыло, сковалось льдом и на земле, и на небе. Казалось, сбываются пророчества Апокалипсиса Богослова. Только траурное лязганье кольчуг, бармиц и шлемов, лишь стоны раненых, крики десятников и приказы жилистых капитанов вливают чувство бытия. Того бытия, что понуждает убивать ради собственного будущего, убивать за Родину, за веру, за жизнь. Не сошлись враги в рукопашную; метают пока камни требюше и катапульты, поет тетива. Еще реет над бергфридом тевтонский стяг, треклятый для русичей черный крест на беспорочном фоне. Черный крест, несущий для православных свой устав; черный крест, что пришел омыть землю кровью язычников; черный крест, грозящий расселиной среди миролюбивых людей. Черный крест духовных братьев, что говорят устами Иисуса: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч; ибо Я пришел разделить человека с отцом его…».
Мрачнеют камни, сотрясается кладка. Полубратья мечутся на галерее пятиметровой стены, прячутся за зубцами от гнетущих валунов, падающих с неба, словно звезда полынь низверглась от трубы третьего ангела. Дождик моросит – природа не сдержалась, и пролились ее слезы, и собирались в ров перед стенами замка, как говорил Иоанн о втором ангеле. Летают через стены подпаленные кошки с крысами, что после в агонии трутся о дерево на дворе, вызывая сызнова молитву духовных братьев, заставляя вновь читать о первом ангеле Господнем.
Тевтонский граф шагал по холодному полу в зале. Он, высокий и красивый, что-то забыл в этой чуждой католику стране. К окну граф подойти боялся. Может, года два назад он провел бы контратаку на русичей, но, теперь, ему страшно. Страшно, как никогда. Ни разу его не загоняли в ловушку. Кривичам это удалось. Замок, который должен был взимать таможенную плату и охранять дорогу, сам оказался атакован с этой дороги. Огонь завладел внутренним двором, безумное мяюканье заживо сожженных зверюшек угнетало кнехтов. Перед глазами графа проплывали стоны и отчаянные, продирающие до сердца, крики девушек, обвиненных в колдовстве. Два года назад его вера была крепка, Господь слышал его молитвы. Сейчас граф закрывал уши ладонями, желал оглохнуть от очередного удара камня о стену. Навсегда потерять зрение, чтобы не видеть, не знать о бесовских духах, творящих знамения Апокалипсиса.
Граф достал деревянный крестик из-под нижней рубахи и припал на колени лицом на восток:
- Vater unser im Himmel, geheiligt werde dein Name...
С каждым повторением «Отце наш» становился громче, голос крепчал, граф наново обретал силы, но, памятуя об осаде, разум мутнел, и слова немели, лишь острые губы что-то скоро бормотали.
- Господин, - послышалось сзади.
Граф поднял голову к небесам и вполголоса пропел: «Amen».
В просторной и скудно обставленный зал вошел капитан замкового гарнизона. Граф обернулся, выглядывая из-под высокого лба и сдвинутых друг к другу бровей. Таинство посыпалось, подобно замку из сухого песка. Недовольный вид графа заставил капитана отойти на шаг и учтиво поклониться, но владелец замка под недовольным видом скрыл страх, кошками скребущий его душу.
- Как люди? – спросил граф.
- Господин, - начал широкоплечий капитан с дрожью в руках, которую он пытался скрыть, положив одну руку на яблоко меча, второй – схватив себя за ремень. – Буду говорить прямо: людям невмоготу более терпеть осаду. Я не знаю, сколько уже человек из вашего правого крыла начало сходить с ума от обстрела. Кнехты и полубратья страшатся вылезти из-под стены, лишний раз поднять голову. Сержанты и капитаны, еще сохранили рассудок, так что лишь Господним проведением никто не сорвался, не сдался русским. Боже, откуда они взяли требюше и катапульты! Господин, запасы истощены: основной амбар засыпан камнями, хранилища под бергфридом хватит не более, чем на неделю. А дальше что? Куда нам уходить? За спиной - гора, по бокам - болота. На русских идти? Погибнуть в славе? Господин, мы не хотим такой славы! Сдайтесь русским…
…
- Вы сидите в роскоши и праздности…
…
- Христианин, гибнут люди за твою веру!
- Молчи. Молчи, язычник. Христом Богом молю: молчи…
Увы, не доработано… пока)

[Тоги - Злобная Рыбка >>>]

Характеристика ГГ:

Рожер Коквин (Прохвост) родился в небольшом городке, но после ушел из дома и стал бродить в округе столицы Вьёргеталя. Невысок, крепок, атлет; гибок, среди актеров выступает в роли жонглера и акробата, слывет прохвостом, что отразилось на его фамилии. Болтун и воображала. Языкаст, большой шутник, любитель устраивать каверзы, но часто сам получает после. Любит театральное искусство, но не находит единомышленников, поэтому играет для друзей, хотя те его порицают. Нетерпелив. Всегда все успевает. Скользок. Выпутывается из любой ситуации с личной выгодой, однако в обычное время неэгоистичен. Любит внимание и зачастую находится в шумных компаниях – стремление играть на публику. Руками делать ничего не хочет – к вопросу о ремесленничестве. Ему за радость покривляться (только на публике) и поболтать. Одиночества не терпит; с кем остается наедине, молчалив и робок. Драться не любит, но постоянно является субъектом их вызывающим. Живет по поговорке: дают – бери; бьют – беги. При бегстве возникает склонность к клептомании, что выражается пословицей: нашел – ушел, хотел отдать, да не догнали.

Не грамотен: читает с трудом, а писать не умеет вовсе. На слух знает два языка: родной (эль'ейский) и гиттский, который начал практиковать и оттачивать в Фладюоне на крупной ярмарке (с 1 по 5 Темень-месяца), проходящей каждый год, начиная с 1171 года, когда состоялся первый Турнир. Большую часть грамматики ему помогли выучить друзья, которые и взяли его на Ярмарку Майского праздника в Небенвюст.

Красив; кудрявый блондин с темно-голубыми глазами, курнос, тонкие брови и высокий лоб, неотразимая широкая улыбка. Редкие тонкие усы и небольшая «козлиная» бородка цвета золотистой ржи. Обольстителен, девушки на него липнут, но он их воспринимает только, как объект для развлечения. Холост. С мужчинами не в ладах, нередко убегал от мужей молодых девиц, или их отцов. Через всю спину от правого плеча до левого бока идет шрам и несколько глубоких зарубцевавшихся царапин и ссадин.

Одевается броско, ярко, любит пестрые цвета, однако хорошо их подбирает. Интуитивно чувствует моду и веяния времени. Девушкам его стиль нравится.

Законченный реалист и в то же время агностик. Любит славно покушать, но не ноет, когда еды нет. До денег не жаден, но и расточителен, когда деньги есть – тратит напропалую. При всех своих отрицательных качествах, добр и любит тех, с кем постоянно общается. Жизнелюбив, особенно когда есть на что жить. Друзья, как его не порицали, не желают с ним расставаться. Друзей всего двое, что они, как бы он над ними не измывался, что сам Рожер, поддержат друг друга и помогут в тяжелые времена.

Говорит не думая, за что часто попадает в ловушки. За пустыми, как кажется речами, скрывается истина. Любит преувеличивать и раздувать слухи. То, что ляпнул с дурости или в шутку, нередко оказывается точным или правдивым словом. За кажущимся легкомыслием и развязным поведение, разумен, скромен и нетребователен. Речь красивая, часто многословная; картавит. Голос звучный, не сильно низкий, акцент мягкий, эль’ейский. Любит преувеличивать, но в разговоре честен, хотя правду говорит не до конца. В речи использует эль’ейские аналоги гиттских слов, например, Рожер говорит «шевалье» вместо «риттер» или «рыцарь», «менестрель» вместо «миннезингер», «марешаль» - «маршалк», «сенешаль» - «сеншалок» и т.п. Крепок на острое словцо. Парадист; может при желании скопировать положение и речь других людей, даже если он видел их один раз.

Боится закрытых помещений: тюрем, колодцев, тесных комнат, - пошло после того, как несколько дней он ночевал в темной пещере, пытаясь найти выход наружу. Темноты, к счастью не боится, и спит мертвым снов, но не долго, ему хватает 5-6 часов: жаворонок. Любит вставать рано, от чего его другу Жану ле-Люфу приходится несладко.

Постоянно упражняется, если позволяет время и место. Любит видеть себя бодрым и здоровым, и сам этого добивается. Мало пьет. Стариков и магов не жалует, считает их выжившими из ума, по которым плачет костер или выгребная яма. Боится Немощи и смерти.

Рожер – беглый крестьянин, которого отпороли за это. Ему необходимо внести за себя залог в размере 150 ливров или 100 гульденов. Когда в 17 лет ег поймали поставили несколько условий: уплатить 300 ливров до исполнения 21 года и ни на чьих землях не заниматься разбоем, торговлей и ростовщичеством, не иметь дел с Главной Торговой Гильдией, гильями магов, целителей и прочих гильдий, имеющих отношение к разбою, волшебству и торговле. За нарушение условий договора об освобождении из зависимости – смертная казнь, а жизнь Рожер любит. В Небенвюст его взяли с собой друзья на заработки. Жан пожалел прохвоста и подговорил Пьера, что, если у Рожера не будет достаточной суммы, деньги они внесут и свои.

Рожеру 20 лет; в 8 лет – он ушел из дома; с 10-ти начал выживать в лесу, развивая все необходимые качества. Ловкость, чтобы добывать пищу, атлетизм, чтобы догонять жертву, но чаще всего убегать от хищников. Если Рожер во время бегства замечал, что-либо полезное для себя, по пути брал и не оглядывался, затем это вошло в привычку и вылилось в склонность к клептомании. В это время он начинает заниматься акробатикой, чтобы ходить по скользким корням, веткам и замшелым камням. Лазать где только можно подобно кошкам и прыгать, словно белки, бегать, как зайцы, укрываясь от опасности или погони.

Одиночество в лесу еще больше приблизило его к людям, этим обуславливается его тяга играть на публику. Речь его стала многословной, когда пояилась необходимость в общении, Рожер не может унять страсть к болтовне. Слегка дикий. Не имея комплексов, он способен охмурить и уложить в постель почти любую девицу.

Жесткие рамки договора с прево ставят Рожера на единственный путь: опасный и трубный. Ограниченные временные рамки привязывают его к Жану и Пьеру, которые деньги имеют, но им строго было указано: пусть зарабатывает сам, если хочет быть свободным человеком.

[Рояль >>>]

Ну зря ты так :

Все творения ужасны

Информацией завалил...кстати еще до селе мной незнаемой, спасибо...Да и здорово ты описываешь события.Так обстоятельно, доказательно, обоснованно.И главное - интересно, не нудно перечисляя факты, а живо и эмоционально.

[Тоги - Злобная Рыбка >>>]

Город нагрелся, и вспотевшие ординаторы старались не воспринимать жару. Для этого по стенам и под ними ходили девушки с ведрами воды и черпаком. Пили стражи с вожделением, благодарили; девушки напротив, краснели и смущались. Не каждый день от ординаторов можно было услышать слова уважения. Предвкушение Майского праздника заставляло быть вежливыми и добрыми, как и само Утро года по гиттскому календарю.

Под чистым небом на предгородских полях работало лишь солнце. Не желавшие обгореть крестьяне прятались в душном, но затененном домами Небенвюсте. Нужные работы к началу Зелень-месяца считались выполненными. Оставалось только следить за всходом урожая и укрыть его в жаркий Огнень-месяц.

Рожер посмотрел на галереи стен и крытые башни города, затем опустил взгляд на привратную башню и перекидной через ров мост. Ординаторы крутили головами, пытаясь отвернуться от дрянного запаха затхлой воды. Удивил прохвоста обычный вид города. Он в нем не был, но решил, раз крупная Ярмарка, то бургомистр мог раскошелиться на флаги и прочие тряпки, радушно встречающие гостей. Завтра праздник, а город стоит голый и неприветливый, словно веселья не ожидается.

― А как я проеду? – спросил Пьер.

― Через ворота, дубина! Есть дорога, есть ворота, за воротами тоже дорога, так что езжай по дороге и не ошибешься, - наговорил Рожер.

― Но там закрыто…

― Не мели чепухи! – на козлах появилась чернокудрая голова музыканта. – Что за чертовщина?!

― Я был прав? – съязвил Рожер, разлегшись на полу. – Город закрыт, а те два всадника – разбойники?

― Я не верю; сейчас узнаем, птица вещая.

Как и предполагал прохвост, ординаторы Небенвюста остановили повозку и гневно от смрада и жары попросили повернуть. Как ни старался Жан давить на праздник, Ярмарку, дальний путь, – стражи качали головой и указывали обратно. Музыкант сдался и приказал Пьеру поворачивать, но жонглер спрыгнул и подошел вплотную в людям в коттах.

― По какому праву, вы не желаете пускать дорогих гостей! – гордо возмутился прохвост, приподняв для бодрости подбородок. – Я Рожер Эро!

― Таких не можем пропустить, - уперся ординатор, разглядывая босого жонглера с цветастых шоссах.

― Эро значит герольд, по-вашему. Путь мы держим из земель эль'ейских тайно, где конт Анри де Шато-Лягле, шевалье Их Величества Маркиза Тьерри де Вьёргеталя, поручил доставить тайно послание для… впрочем, это тоже тайна!

― Ничего не знаю.

― Вот наш пропуск в город, - Рожер вытащил медальон из-под рубахи и показал ординатору. – Только получатель известий осведомлен о нашем прибытии, если нет, то медальон пропуск и к нему!

Ординатор внимательно рассматривал вещицу с затейливым узором; прохвост видел, как ему это делать трудно из-за лившегося пота и вымученных под зноем глаз. Рука стража потянулась, но прохвост немедленно убрал медальон за пазуху; ординатор отпрянул и устало проговорил:

― Бог с вами.

― С нами, с нами. Я замолвлю словечко за тебя, как, говоришь, зовут…

― Йоханн Зоннен.

― Да, передержали тебя на солнце, - по-эль’ейски пробубнил Рожер.

Решетку подняли, и повозка въехала на Хандельсштрасе под подозрительные взгляды прочих ординаторов.

― Кривляка! Прохвост! Медовый герольд! Сен Мари, чтобы мы без тебя делали, птица вещая! Дай я тебя обниму! – завопил музыкант, пробираясь к Рожеру.

― Не стоит оваций, - возгордился жонглер. – Я сделал, что был должен. Что каждый актер сделает для публики: сыграть великолепно!

― Пройдоха!

Рука Жана достала до загривка жонглера и отвесила леща.
Не успели они проехать через нижний город, бедный район Небенвюста, как их нагнал всадник. По виду – ординатор.

― Опять он! Что забыл на этот раз? - возмутился Рожер. – Мало ему было спектакля? Или хочет нас проводить? Точно, на солнце перегрелся.

― Выгнать тебя хочет, прохвост. Начал балладу играть, так пой до конца. Из-за тебя мы влипли в эту историю.

― Не влипли, а въехали в город.

Всадник кричал, приказывал остановиться. Пьер придержал лошадей и повозку, следом чуть не получил за это от голубоглазого жонглера. Было поздно, Рожер широко улыбнулся, не подозревая, что его улыбка действует только на девиц. Ординатор приблизился и задыхающимся голосом проговорил:

― Господин Рожер! Я вспомнил! Я вспомнил! Ваш господин Анри де Шато-Лягле сейчас в Кайзербурге, ожидает аудиенции с нашим кайзером.

― Коквин, прохвост, - забубнил на родном языке музыкант. – Говорил же: влипли.

― Что он сказал? – осведомился Йоханн, подозрительно косясь на Жана.

― Мой друг сказал, что будем рады посетить сородича и нашего господина.

― Прошу следовать за мной.

Ординатор обогнал повозку и гордо поехал в авангарде, представляя себя граумантлером, сержантом.

Под тентом шли бурные, но тихие выяснения отношений между Жаном и Рожером. Один давил на безысходность положения, вечные проблемы из-за жонглера, второй отговаривался, заявлял, что музыкант сам учил: балладу нужно играть до конца. Жан доказывал, что они попадают в нелепые ситуации только благодаря прохвосту и его языку. Рожер отнекивался, говорил, что его язык и актерские навыки только что пропустили их в столицу Империи Гиттов. Также, что они познакомятся с теперь контом, покажут медальон, и тот его узнает, актеры отдадут его, и по любому, он захочет с ними поговорить наедине.

― Молись, прохвост, чтоб было так! – закончил Жан.
Когда повозка въехала в верхний, зажиточный, город Небенвюста, актеры перессорились, притихли и следовали за ординатором в молчании.

― Не мир пришел принести, но меч веры праведной для грешников! – завопил нищий, глядя на повозку актеров.

Он стоял возле дома, один на всей улице. Под плащом скрывалась потрепанное белое сюрко, заляпанное грязью и проеденное молью и временем. На груди болтались остатки черного креста. Капюшон прикрывал седые, бесцветные волосы, сухие, растрепанные. Голубые глаза гневились; молодая, крепкая рука указывала на повозку. Нищий кричал для актеров.

― Придет на мир Тьма, и грехи сыграют пляску смерти на людских гробах! Не судите, да не судимы будете! Вы, там в повозке: громогласные кривляки, ненасытные тупознайки и страховитые рифмоплеты, – я обращаюсь к вам, уезжайте из Божьего города, здесь смерть царит, не праздник Майский! Лицемерие здесь выше ценится, чем жизнь или монета! Во имя Единого Бога прочь из Небенвюста!

Повозка свернула за угол, и больше ни слова потрясенные актеры не услышали. Музыкант забоялся, решил забыть о большой выручке и вернуться домой, но Рожера это задело и потащило в самую гущу неизвестности.

― А о чем он говорил? – спросил Пьер.

― В двух словах – нам здесь не место.

― Нет, еще какое место, - зажегся жонглер. – Представьте, сегодня ты видел две тени, затем грохот, а после вспахано все поле – загадка? Да. И этот странный нищий, он загадка? Да. И что нам теперь делать в городе, загадка?..

― Нет. Убираться нам нужно, чем скорее, тем лучше. Тьма, гробы, смерти… Что за чертовщина? Бред, да и только. Вот доберемся до Анри и сразу возвращаемся домой.

― А я говорю: загадка. Вдруг те две тени были разбойниками, или того хуже мёрдерами?

― Не мели чепухи! Остановись, прохвост, пока еще во что-нибудь не влипли.

― Влипли? Да, это самое интересное в нашей работе. Мы сможем потом такое сыграть, что во Фладюоне люди умрут от зависти!

[Тоги - Злобная Рыбка >>>]

Сложно.... но очень интересно и необычно!

значит, НеФормат...

а если так:

Денислав Требушник

10-ый Грешник (рабочее название)
Фэнтази-роман
________________

Отцу и сыну его, т.е. мне, и тем,
кто помогал искать материалы,
спорил и восхищался, хулил и молился,
мешал и готовил кофе,
ставил подработки и выдавал зарплату

Особая благодарность
клубу «Александр»
и его отделению
исторической реконструкции
«Святая Земля»
________________


Пролог

― Вы знаете, почему вы здесь?
Вопрос пронесся баритоном в Санто Палаццо по ши-рокой сводчатой зале, богато обставленной дубовой мебелью с инкрустацией золота и изумрудов. Ольхо-вый пол покрывали ковры с замысловатыми орнамента-ми и причудливой смесью цветов, из тесаного камня стены – с изображением покойных Божьих Судей и большим портретом действующего главы Конгрегации Защиты Доктрины Веры. За долевым столом восседал конклав Санто Палаццо: пять кардиналов в красных шелковых накидках, шасулях; Великий Инквизитор и его наговорщик, именуемый тайным советником. Возле канделябров с зажженными свечами перетаптывались семь послушников в коричневых шерстяных рясах, опоясанных льняной пенькой; позади подсудимого расселись за небольшими наклоненными столиками семь писарей, которым строго наказали не пропус-кать ни слова.
― Я знаю прекрасно, нет истины в моих словах. Все в руках Господа нашего, и лишь Конклаву, как Высшему Суду, решать, виновен я в своих прегреше-ниях или стоит мне покаяться.
Человек, сказавший это, понимал, где находится, и возможную кару только лишь за одно неправильное слово. Кардиналы в свою очередь, искали брешь, ма-лейшую слабину в речи подсудимого, чтобы вогнать в нее клин и выжеч на осужденном клеймо еретика. По залу ходили перешептывания столь громкие, что хо-рошо были слышны даже писарям: какое самодовольст-во! Неслыханное тщеславие! Необузданная гордыня!
Великий Инквизитор поднял левую руку, как в кре-стном знамении поднимают правую, - и кардиналы ус-покоились. Его леденящий взгляд из глубоких глаз-ниц и сморщенного высокого лба наводил ужас, ис-пещренное морщинами лицо напряглось и выражало глубокое презрение к подсудимому.
― Назовите себя, - скривил он тонкие губы, не расслабляя впалые скулы.
― Дитрих Тильке.
Лекарь сидел ровно на простом стуле со спинкой, положив руки на колени, говорил коротко и по суще-ству. Он знал, любая ложь обратит Конклав против него. За свои двадцать четыре года голубоглазый человек успел повидать многое, мудрость жизни и смерти узнал слишком рано для провинциального юно-ши из Кларраина.
― Все правильно, - Великий Инквизитор открыл фолиант с личным делом. – Родился в 1151 году в городе Хопфенбауме, где в возрасте восьми лет за-брал жизнь Лотаря Вайса, привратника Арены. В Не-бенвюсте, спустя двенадцать лет, находился под по-дозрением в покушении на Альбрехта Нита, наследно-го принца кайзера Каспара Третьего; и был осужден на избиение палками за подозрение в некромантии и алхимическом умерщвлении людей. Далее: в Шварц-фухсхаусе обвинялся в покушении на Андреса фон Фраубурга. И снова в Небенвюсте: покушения на Ла-заря со Шмидегассе, Маречку Бюгель, - твердил Су-дья монотонно и с упоением, давая писцам и всем присутствующим ужаснуться от количества смертей окружающих поседевшего до цвета лепестков ромашки лекаря, - находился под подозрением в убийстве кайзера Бертрама… и это не весь список.
Дитрих воспринимал это как должное. Прошла пора, когда ему приходилось чураться крови, постоянно убегать и прятаться. Он сидел перед Конклавом Сан-то Палаццо – здесь необходимо вести себя смирно, скромно, открыто и говорить правду, не нарушая по-рядок событий, чтобы не навести на себя еще боль-шие сомнения. Лекарь знал, что делал.
― Я убил одного человека, но уже искупил свою вину.
Великий Инквизитор с необузданной злостью за-хлопнул фолиант, раздражаясь спокойствию измучен-ного жизнью лекаря.
― Убил одного, и погубил своим присутствием на Божьем Свете сотни! Так?!
― Я – раб Божий, мне как человеку разума, лека-рю, неведомы магические и колдовские способы умер-щвления.
Дитрих цену жизни знал и не спешил. Магию он сам не мог терпеть: то, что человек стремиться управ-лять силами природы выводило лекаря из себя. Юноша презирал магов, волшебников и даже Орден Магов Бе-лой Руки, получивший благословение от Санто Палац-цо.
― Тебя прозывали некромантом, - наседал Инкви-зитор под скорое царапанье пергамента позади моло-дого человека. – Твои волосы бесцветны, в то время как ровесники лишь начинают седеть. Как объяснишь этот факт ты?
В предвкушении победы он застучал по дубовой столешнице украшенными перстнями пальцами, ожидая скорой расправы над нерадивым лекарем. Его строгие и раздраженные черты смягчились и на лице проявил-ся намек на кривую улыбку. Ехидно засверкали серые глаза, обрамленные глубокими морщинами.
― В вашей книге обо мне должна быть страница об Ордене Санто Петро Нонморто, Святого Ордена Некро-мантов. Ношение в себе Душ насильно убитых людей тяжелая ноша. Эта Божья печать старит быстро, - ровно проговорил Дитрих.
― Орден распался! – поднялся Великий Инквизи-тор, задетый за живое: дерзкий лекарь выворачива-ется подобно снетку. – Он погряз в грехах и был предан анафеме!
― Со смертью Петро де ля Флю-Букле и кончиной Фолквина, вашего предшественника, Орден рассыпал-ся. Не было тогда, ни Гроссмейстера, ни Инквизито-ра. Только через год ландсмейстер стал Великим!
― Ты на что намекаешь?!
― Мне известно, как ландсмейстер подкупил Ратс-гебитигеров Капитула, дабы те избрали его Гросс-мейстером. Известны немалые суммы пожертвований Ордену Белых Магов из утерянной казны Ордена Нек-романтов. Орден Святого Григория Мароненрохского был ослаблен междоусобной войной за престол между Лютвином и Родегером, нашим ныне кайзером. Орден Марианны Небельсумпфской и так бы поддержал бы большинство. Нужен был лишь лидер, который повел бы всех.
― Симония! Подкуп! Грех! – заворошились карди-налы, от их голоса заколебалось пламя свечей и расширились очи послушников.
Все переглядывались, только Дитрих ловил взгляд Судьи. Тот краснел и гневался, скулы начинали дер-гаться, а левый глаз заплыл кровью. Его трясло.
― Не так ли, Фридебрахт фон Гистерхаус, ланд-смейстер Кларраинский, Великий ныне Инквизитор?! – перекричал лекарь.
Он встал и указал двумя перстами на Судью.
― Ложь! Ложь! Навет! Меня оболгали! Писари бросьте перья! – запаниковал капитульер.
Инквизитор отмахивался от ненасытных, озлоблен-ных лиц кардиналов, послушников. Он искал тайного советника, может, тот подсказал бы, что делать. Наговорщик пропал, так же бесшумно, как и нашепты-вал на ухо.
Встали со стульев кардиналы, начали новый капи-тул, свой. Сводчатая зала заполнилась гомоном, пи-сари пытались уловить слова одного, второго, затем бросили это и стали ждать развязки.
― Где мой советник! Я требую защитника! – заво-пил Фридебрахт.
― Почтенный брат, Конклав Санто Палаццо поста-новил освободить Вас от обязанностей Великого Ин-квизитора и Защитника Доктрины Веры до выяснения всех оговоренных обстоятельств, - заявил лейте-нант-капитульер.
― Епитимью на всех! Все грешны! Вам не под силу познать Силу Истинного Слова Божия! Только я могу открыть ее для вас! Изуверы!
― Сядь, ландсмейстер! – приказал Дитрих, подхо-дя ближе к столу Конклава. – Как говорит одна моя знакомая: чем больше ты говоришь, тем быстрее ум-решь.
После этих слов Инквизитор на стул плюхнулся. В оцепенении он бессмысленно смотрел на седовласого лекаря с молодым лицом и с томными, мудрыми глаза-ми цвета ясного неба.
― А вот, кстати, и она, - улыбнулся лекарь, глядя, как лезвие ножа упирается в глотку Великого Инквизитора.
Моргретта дело знала хорошо. Первым умер наго-ворщик.
― Вы не оскверните это место кровью! – восклик-нули кардиналы.
― Здравствуй, мой кузен, - затем она поверну-лась к служителям Санто Палаццо: - А вам бы только Богу молиться!
― Убей, сестра, первую дочь Тьмы – Симонию.
Великий Инквизитор навсегда запомнил запах жас-мина, несущий смерть; запомнил голубые глаза лека-ря, отдавшего приказ. Слова лекаря убили его рань-ше.
Нож вошел под кадык вверх и вонзился в мозг.
― Вы знаете, почему здесь я? – спросил у мерт-веца Дитрих, убирая с глаз окровавленную прядь во-лос.
Писари не остановились, записали всё.



Глава 1

Эх, кому-то сейчас будет не сладко, подумал я, когда жужжащий комар с хороших два пальца ростом уселся на Пьера Було, этого жирного тугодума.
Он спал, да так сладко, что будить не хотелось. Но комар мне порядком надоел. Жужжал под утро, кружил над ухом. Если бы не он, я бы рано не встал, повалялся пару часиков, до восьми. Гитты это определяют по верхушкам елей, но мы-то люди западные, имеем часы. Жаль, что в нашей разноцвет-ной с дырками в тенте повозке этот громоздкий груз не поместился.
Я потянулся за льняным полотенцем, но глаз с ко-мара не сводил. Он уселся на свислую щеку и гото-вился вонзить хоботок в толстый слой жира.
Шмяк!
― Сен Мари! Небо падает! – вскочил Було.
Такой прыткости, наверное, я за ним не замечал. Уже второй месяц идет, как путешествую с актерами, но это меня поразило, хотя вид сделал самодоволь-ный: я убил комара! Себя повеселил.
― Зачем ты меня ударил? – гнусаво спросил си-лач.
Честное слово, смотрел он на меня не то как на летров, которых даже во сне не видел; не то как на ломея. Последних наш толстяк на весь: в два моих обхвата его груди - дух не переносил.
― Эх, мой друг, я спас тебя от злого комара! А мне отплатил своею скверной. Как мог ударить меня ты?! И попал же точно в сердце.
Я отвернулся и, вроде как, зарыдал.
― Прости меня, Рожер.
― Мне когда-нибудь дадут выспаться?! Орут над ухом, словно комары! Дайте же поспать спокойно! – послышался сонный, но гневный голос из-за широкой спины толстяка. – Ночью всадники норовили голову отсечь! Пронеслись две тени, а гром стоял, что весь Имперский Легион промчался! Заткнитесь вы! На пол часа хотя бы! Господом Богом прошу!
Это наш третий. Жан Ле-Люф, музыкант. Некогда он был известен по всему Вьёргеталю, но люди бывают забывчивыми, а новые менестрели, молодые, поющие о любви чистой и святой, толпе ближе. Время Жана прошло, но Сен Мари дала ему последний шанс: в столице Империи Гиттов, в Небенвюсте, должен зав-тра состояться большой Майский праздник. Нас при-гласили и мы едем.
― Ладно, - буркнул я сонному Жану, а Пьеру шеп-нул тащить с повозки жирный зад.
Когда я высунул голову из тента, ее незамедли-тельно обдало прохладным воздухом, лишь нежное рассветное солнце сглаживало жуткую свежесть. Так и захотелось вернуться и закутаться в шерстяное одеяло, но нерадивый толстяк столкнул меня вниз. Я спрыгнул босиком в росистую сочную траву, доходив-шую мне до щиколотки.
― Хвостатый дьявол! Какая же у гиттов холодная роса! Режет, жжет и студит ноги! – вырвалось у ме-ня.
― Рожер! – послышался злобный выкрик из повоз-ки.
Мне снова посчастливилось вырвать музыканта из сонных лап. Я замер и ждал, пока попривыкнут ноги. Меж тем разглядывал округу. На холм мы въехали за-темно, и стройный корабельный лес, уходивший от подножия до горизонта, казался мрачным и опасным местом. Теперь же он предстал во всей красе: высо-кие стройные сосны, как под гребенку, радовались приходу рассвета, привлекали птиц и скромные сол-нечные лучи. Крепкие ветви изредка покачивались, стволы неспешно шатались в такт моему дыханию. Что-то там копошилось и ворошилось. Другой бы по-думал, что тролли и того хуже привидения, но мне жившему в лесу с десяти лет и почти до сего момен-та хорошо известно: в наших эль’ейских лесах эта нечисть не водится. Зато она может водиться в гиттских. Я же понадеялся, что шуршание и стреко-тание исходит от животных, птиц и насекомых.
Чуть правее лес странным образом огибал луг, по-среди которого находился дуб и несколько молодень-ких дубков, выросших от упавших желудей. Юные де-ревья, мне известно, более гибкие, но древние и могучие крепче и выносливее. Я побежал туда.
Бежал не потому, что хочу непременно осмотреть дубовое семейство с большими листьями, а потому, что утро должно начинать с разминки. Какой я тогда жонглер и акробат, если вдруг на преставлении за-ломит спину или более того, онемеют руки и ноги?
Оказалось, что гиттские поля полны ловушками: то ямка, то кочка, оставленная кротом, то камень по-падется. Как не знаю, но когда обнял ствол дуба-отца, чувствовал: ноги не ноют. Значит, не содрал кожу; и как говорят гитты: даз ищт гут.
Возвращался я осторожно и тихо, предупреждая рытвины, крысиные норы и ядовитых насекомых, о су-ществовании которых успел позабыть. Передо мной луг неспешно превращался в холм с большой пропле-шиной на верху, и в центре лысины стояла повозка.
Солнце гуляло по верхушкам деревьев. Я вздохнул и почувствовал себя весьма печальным. Проворность меня покидала, и тяжелый будний груз надавливался, как вчера, тоже с утра. Так плохо я ощущал себя, когда стало совестно, что ушел с пруда за аллеей близ Шато-Лягле.
Эх…
Настроение вернулось, когда мне на глаза попался наш толстяк. В длинной до колен льняной рубахе цвета грязи он поднимал камни, которые возил с со-бой. Первое время я думал, что Пьер издевается над нами: мало ли валунов по пути будет? Ан-нет, боль-ших камней на гиттских землях действительно немно-го, - и его простил.
Смотрел я, как силач, подняв булыжник огромной лапищей, возьмет и подбросит в воздух, потом пой-мает, пропустит через спину то влево, то вправо, а затем ласково и бережно, как укладывает в колыбель младенца мать, опускает камень на траву.
Так продолжалось долго, и это однообразное зре-лище мне начинало надоедать. Я решил подкрасться сзади, в обычном порядке и уже был в нескольких футах от толстяка, по пути додумывая очередную ка-верзу, как неожиданно по другую сторону холма уви-дел вспаханную ниву. И к радости Пьера, обомлел. Мне кажется, мои волнистые волосы цвета спелой ржи выпрямились и, наверное, побелели.
― Сен Мари! Да тут не тени две проехали! Тут разлохмачено все поле!
Я не верю во всякие сказки о небесных плугах и тому подобных пахотных инструментах, но факт, как говориться, на лицо: поле вспахано, никто ничего не слышал, кроме Жана.
Спросим, да, - утвердил я.
― Пьер, брось ты эти камни! Смотри, что тво-риться под носом!
― Я без зеркала не увижу.
― Дубина! Туда смотри! – для убедительности я указал рукой.
― А кто мог такое сделать? – спросил толстяк, выпуская из рук булыжник.
Однажды я слышал медвежий рев, но вопль силача был слышан, уверен, на триста шагов дальше. Лошади заржали, одна даже встала в свечку; с повозки сва-лилось ведро и покатилось вниз по склону.
― Господи Боже! Я просил же!.. – показался то-щий, но жилистый музыкант с растрепанными волосами и большими мешками под глазами – первый признак того, что он не выспался. – Что за чертовщина?! Кто вспахал поле?!
― Толстяк не даст соврать, ты знаешь. Сам гово-рил.
― Ничего не видел! Я спал всю ночь.
Музыкант сполз с повозки и заново оглядел поя-вившуюся за ночь вспаханную межу. Протер глаза и снова посмотрел. Нива тянулась от левого горизонта до правого, или наоборот.
― А про тени, как узнал? – напомнил я, сощурив-шись.

[Аксалин >>>]

Пролог очень эстетичен. А в первой главе я не очень поняла про тени - откуда они взялись и как у них получилось вспахать поле... Или во второй главе будет объяснение?

[Тоги - Злобная Рыбка >>>]

Пролог очень эстетичен

т.е. эстетствующих читателей тошнить не будет?

А в первой главе я не очень поняла про тени - откуда они взялись и как у них получилось вспахать поле... Или во второй главе будет объяснение?

Не всегда все должно быть понятно. Впрочем, объяснение будет еще в первой главе, она длинновата, но пока не дописана. Открою секрет - тени: Дитрих и Моргретта, а поле вспахано несколькими отрядами Имперского Легиона, как и невзначай вырвалось из Жана...

[Горация >>>]

Не хотелось бы говорить неприятных вещей, но, на мой взгляд, тот кусок, который я прокомментировала ранее, был гораздо лучше всего нижеизложенного. Я заметила у тебя такую тенденцию: стараясь написать более живописную фразу, ты временами теряешь нить смысла.
Если быть до конца честной, то скажу, что спотыкалась практически на каждом предложении: то теряя ритм, то мысль. Могу посоветовать перечитать написанное вслух. Обычно, в этом случае большинство неровностей стиля всплывает на поверхность… Почему-то, переписывая исходники, ты забираешь из текста далеко не лучшие моменты. Вопрос: зачем?
В общем, пардон за жесткость, но я ни в коем случае не хочу задеть – хочу лишь помочь. Надеюсь, без обид…


«Под чистым небом на предгородских»… - последнее слово звучит не очень красиво. Честно сказать, я такого и не встречала. Знаю «пригородный»…

«Удивил прохвоста обычный вид города». – не совсем понятно, кто этот прохвост. Во-первых, если это, как я понимаю, кличка, то писаться она должна как имя, с заглавной буквы. Во-вторых, лучше было бы, при первом упоминании этого героя, и имя и кличку написать через тире, дабы облегчить читательский труд…

«на козлах появилась чернокудрая голова музыканта» - на мой взгляд, не очень эстетичная картина… Допускаю, что на козлах может появиться фигура, но никак не отдельная голова…
Может, «на козлах появился чернокудрый музыкант»??? (не думай, что цепляюсь: я обращаю внимание только на то, что зацепила с первого взгляда).

«Как и предполагал прохвост, ординаторы Небенвюста остановили повозку и гневно от смрада и жары попросили повернуть». – плохо построенная фраза. Двоякая и потому не понятная. Либо они хотели уехать от «смрада и жары», либо их речи были гневны по этой самой причине…

«шевалье Их Величества Маркиза Тьерри де Вьёргеталя» - это личное))) Король имеет титул маркиза??? Или я что-то не поняла…

«прохвост видел, как ему это делать трудно из-за лившегося пота и вымученных под зноем глаз» - эта фраза тоже оставляет желать лучшего. Ты часто пытаешься состыковать в одно предложение совершенно разные по смыслу куски. Здесь это получилось на редкость коряво, даже сама расстановка слов…

«проеденное молью и временем» - не думаю, что хорошая идея приравнивать время к моли. Для времени лучше добавить другое прилагательное.
Другой кусочек:

-----------------------------------------------------------


«Вопрос пронесся баритоном в Санто Палаццо по ши-рокой сводчатой зале» - опять настораживает сам состав предложения. Слишком упрощенно, потому костноязычно… Может я и не права, но, на мой взгляд, так звучало бы лучше: « Вопрос пронесся баритоном по широкой сводчатой зале Санто-Палаццо (насколько я знаю, слова итальянские, такие названия пишутся через тире).

«Ольхо-вый пол покрывали ковры с замысловатыми орнамента-ми и причудливой смесью цветов, (.) из тесаного камня стены – с изображением покойных Божьих Судей и большим портретом действующего главы Конгрегации Защиты Доктрины Веры». – две совершенно самостоятельные части неоправданно длинного предложения. К тому же, вторая его часть осталась мне вообще не понятной, будто не доконченной.

«виновен я в своих прегрешениях или стоит мне покаяться»... – а вот здесь получается «масло масляное». Оба утверждения означают одно и то же. Виновность подразумевает под собой последующее покаяние. Если же вины нет, то в чем человеку каяться???

«Его леденящий взгляд из глубоких глаз-ниц и сморщенного высокого лба наводил ужас» - поистине жуткое зрелище… Либо у этого человека глазницы и лоб представляют одно целое, либо он имеет две пары глаз, одна из которых смотрит непосредственно из лба.

«За свои двадцать четыре года голубоглазый человек успел повидать многое, мудрость жизни и смерти узнал слишком рано для провинциального юноши из Кларраина». – опять, соединение двух самостоятельных, одинаковых по форме и просто те кусков. Либо разделять на два предложения, либо усложнять, меняя форму и местоположение слов.

Сообщение отредактировал Gorac - 26-07-2006, 14:12

[Тоги - Злобная Рыбка >>>]

Благодарю... критику я воспринимаю нормально, чуть встряхнусь, проснусь сначала, а потом привыкаю и начинаю думать. проэтому и "спасибо".

Продолжая текст от первого лица...

― Что?! Я что, на суде? Да во сне приснилось! Доволен? – отмахнулся Жан.

Пока музыкант отвернулся, чтобы еще раз почесать затылок, глядя на ниву, я подошел к толстяку и кое-что ему шепнул. Ничего особенного. Вроде того, что Жан знает, но нам сказать не хочет, и единственный способ узнать – вытрясти из него эти сведения.

Что говорить, я знал. Ошибиться было сложно. Пьер подошел и вздернул музыканта вниз головой и затряс. Из карманов посыпались монеты, нож, щепец для игры на лютне, два пера, кусок пергамента и медальон, который я нашел на нее своей искренней любви…

Та-ак?

Усыпанная словами девушка отдала фамильную реликвию, словно не я просил, но мне медальон должен принадлежать по праву. Мне стало известно, что по-том объявили поиски, но… Нашел, ушел, хотел отдать, да не догнали. Пропал я, исчезла и реликвия.

И вдруг она обнаруживается в карманах музыканта. Я раздражался с каждым вздохом. Сам потерял, забыл о ней, а медальон, оказывается, у Жана был. Казнить – вот мой внутренний себе приказ.

― В нашем честном обществе завелся вор! Пьер Було, ты подтверждаешь, что видел этот медальон раньше у меня на шее.

― Угу.

― Отлично! Итак, подсудимый Жан Ле-Люф, ты об-виняешься в воровстве у честных членов нашего об-щества.

― Кончай кривляться, Рожер! – возмутился музыкант, судорожно болтая руками и лишь пытаясь вы-рвать ноги из могучих лапищ силача.

― Ты меня, Великого Судью, оскорбляешь?! За это ты будешь наказан. Пьер, встряхни его.

Не знаю, ощущал себя толстяк палачом или исполнителем воли судьи, но лично мне чудилось, будто Вершитель Судеб Человеческих, Великий Инквизитор, Я, Рожер Коквин, - величайший из всех величайших актеров и трубадуров на всем честном свете.

― Будь ты проклят, прохвост!

― Я спрашиваю еще раз: кто вспахал поле за одну ночь?

― Тогда ты меня отпустишь?

― Что за вопрос?

― Сначала две тени проехали: мужчина и женщина. В черном, но фигуры я различил. А потом начался грохот, и я укутался одеялом. Больше ничего не ви-дел.

― И долго длилось громыхание?

― Да с два часа хороших.

― Пьер, отпусти его.

И он отпустил…

― А теперь молись, шут в расписных штанах, что-бы твои ноги оказались быстрее моих! – слышал я вдогонку голос музыканта.


Наш общий пыл угас, а с ним и силы. Что я, что Жан упали замертво на лысом холме и, тяжело дыша, пытались поддеть друг дружку острыми словами. Все было тщетно. Один лишь веселился – Пьер: толстяк жонглировал камнями. Мы смотрели на его по-детски наивное лицо и впадали в умиление. Я представлял, как добродушные розовые хомячьи щеки озаряются светом, а над остриженными рыжими волосами восходит нимб, он ослепляет меня сиянием, своим благоденствием. От этой красоты я присмирел и наполнился откровенными чувствами к Пьеру. Мне уже не хотелось его поддевать, устраивать мелкие шалости, каверзы. Пьер стоял в лучах полуденного солнца под громкий зов моего желудка.

― Бег нагулял аппетит? – съязвил Жан, облоко-тившись.
Он смотрел на меня, я пытался найти в его серых глазах, хоть намек на злобу. Ничего. Лишь умиленное лицо, улыбнувшееся мне такой странной улыбкой… Я готов поклясться, что так же улыбаются мне де-вушки, которым невтерпеж пригласить меня на сеновал.

― Бррр! – встряхнулся я, и вернулись прежние краски: на самом деле все обстояло куда хуже. Эта миловидное лицо оказалось жестоким и гневно бранящимся.

― Рожер, копытом тебе по лбу, тебе что, кудри солнцем напекло?! Оглянись, уже полдень!

― Как полдень? – вскочил я. – Мы что, завтрак пропустили?

― А что уже можно кушать? – вставил свое слово Пьер.
Музыкант отвесил мне леща за мой непомерно болтливый язык и добавил то, что обычно я говорю толстяку:

― Дубина!

Дело в том, что если силачу напомнить о еде, его желудок становится птенцом, постоянно просящим червя, или же там оживает большущая ползучая тварь, которую необходимо как можно скорее заморить. Мориться он парой мисок мясного или куриного бульона, половиной хлебного кругляшка, остальная часть идет на бутерброды, как говорят гитты, с мясом, сыром, но обязательно, чтобы на хлеб положи-ли, а не намазали, щедрый слой масла. Это наш толстяк съедает в раз, а в два и лошадь слопает.

Меня тошнит от одного лишь вида. Язык мой – враг мой; но придется терпеть.

К всеобщей радости, Пьеру снизошло великое откровение за едой. Доедая хлеб, он внезапно посмотрел на наши торопливые лица с прикусанной губой, жадно провожающие куски в его безмерную пасть.

― А что если мы опоздаем?

Сен Мари, спасибо тебе за то, что озарила тол-стяка умной мыслей. Отныне и присно, и вовеки ве-ком, хвалить тебя буду за столь ценный для силача подарок. Одно хочу испросить за него: чуть больше таких божественных откровений; глядишь, он поумнеет.
Аминь.

[Аксалин >>>]

торопливые лица с прикусанной губой

Несоответствие количества. =) Лиц много, а губа одна. Не звучит.

А так очень рульно, жду продолжения!

[Тоги - Злобная Рыбка >>>]

Долго собираться нам не пришлось, одно мы позабыли – ведро, мы так его и не нашли. Жаль конечно, но до Небенвюста осталось-то пшик. Решили, что там прикупим.

― А как же нива? – спросил Пьер. - Поедем влево или вправо?

― Поедем на дорогу, - отозвался Жан, заползая под тент.

Я же лежал на спине, заломив руки за голову, и наслаждался лучиками солнца, проникающие сквозь дыры. Думал о миловидной девице, подарившей мне медальон. Он хорош, не то слово, да и девица не промах: всё при ней. И губки влажные, и носик острый, и глазки – любо-дорого смотреть; стройный стан, одетый в мягкий хлопок. А какое декольте на платье, глубже Темного моря, не иначе. И медальон в сизой эмали, с затейливым орнаментом.

― Может, это руны какие?

― Ты о чем? – спросил Жан, подпрыгивая на сундуке, когда колесо наехало на камень.

― Я о медальоне. Думаю, орнамент это или руны?

― Дубина! Лучше думай, что играть будем.

― Нет, а в самом деле, может, его летры сделали?

― Не мели чепухи.

Жан сдвинул брови и взялся за лютню.

Эх, Жан, ничегошеньки ты не понимаешь. Это же дело теперь всей моей жизни. Да.

Вслед за медальоном мне пришла на ум другая мысль, теребящая мое истерзанное сердце и не дающая покоя разуму:

― А все-таки: кто, по-твоему, эти всадники?

― И знать не желаю. Помнишь, за что ломею нос оторвали?

― А если бы за ними не гнались, они бы нас убили?

― А если бы, а если бы… - заворчал музыкант, откладывая лютню. – С твоей пустой болтовней, тебе не жонглером нужно быть, а – менестрелем.

― Я с лютней не дружу.

― Просто у тебя не хватает терпения.

― О, этого у меня хоть отбавляй, я же терплю тебя.
Я закинул голову назад, а глаза - вверх, но смог лишь разглядеть квадратный лоб ворчуна и короткие рыжие волосы.

― Тебе нужны деньги, и я их могу дать. Насчет кто кого терпит, так это я – тебя!

В последующую минуту затишья, я думал о тех деньгах, которые мне следует уплатить прево, растолстевшему градоправителю Турнирной Столицы, как теперь в шутку называют Фладюон. Всего лишь 300 ливров – непомерный заработок в родных землях. Скоро же мне двадцать один стукнет в голову, а найдено лишь половина суммы. Жан поэтому и теребит меня. Знает, ворчливая собака, что меня под его опеку повесили. Вздумал управлять?! Погоди, музыкантишка, я сыграю свою роль. Час мой впереди.

― Интересно, сегодня будет дождь?

Отвлекшись от раздумий своих, Жан высунул руку из повозки и покачал головой.

― Колдун! – не без ехидства сказал я.

― Ты когда-нибудь заткнешься, или дальше намерен нести чепуху?!

― А что я такого сказал? - прогнусавил я на манер толстяка.

― Скажи лучше, девица, у которой ты стащил медальон, что-нибудь рассказывала?

― Не стащил! Она сама мне подарила! – для убедительности я даже присел.

― Рассказывала? – продолжал музыкант.

― Сказки глупые.

― Сам ты глуп! Давай, поведай нам птица вещая о медальоне древнем…

― Ну, дело бы так… Иду я полем, весь в сияющих доспехах, словно шевалье…

― Стой, прохвост. Это ты оставишь той девице.

― Иду я полем…


― Я пойду подышу свежим воздухом, - сказала белокурая Бланка.

― Наверное, наскучили тебе мужские разговоры. Пойди, - раздался мягкий голос конта де Шато-Лягле.

Девушка встала с пуфика и маленькими шажками выбежала из зала. Она закрыла дверь и легонько прислушалась:

― Видна стала дочка, хоть замуж выдавай… А теперь, мессиры, вернемся к делам насущным. Я собрал вас для того, чтобы обсудить и прийти к общему мнению по поводу письма от маркиза де Вьёргеталя. Он сообщает нам свою взволнованность тем, что Империя Гиттов за четыре года претерпела некоторые изменения. Если раньше мы были с ними в дружбе, то теперь, когда власть находится практически в руках одной лишь Главной Торговой Гильдии, наши земли, как имеющие общую с Империей границу, могут быть вожделенны для нападения…

Всё они о войне, обиделась Бланка и сбежала вниз по винтовой лестнице. Шлейф платья стелился по ступенькам, спереди она подол слегка приподняла, чтобы, не дай Сен Мари, оступиться. Стражники, стоявшие на каждом этаже Шато-Лягле боялись выдохнуть, не приведи поранить любимую дочку конта.

Тем временем сама Бланка, не чая забот, думала о предстоящей прогулке, как ей будет непременно хорошо от свежего весеннего воздуха взамен наполненных гарью от чадящих факелов комнат и коридоров.

Она расположилась под тенью плакучей ивы, свесившей мохнатые лапы над прудом. Ветви, как казалось девушке, надежно укрывают ее от непрошеных гостей, прохладного ветерка и опаляющего солнца – от всего. Расстелив большое полотенце Бланка аккуратно подобрала под себя платье и присела. Рука скользнула в сумку и выудила небольшую книжицу со стихами известного на весь Вьёргеталь виконта де ле-Соле.

Его любовные сонеты пленили девушку года три назад, тогда она впервые уселась под ивой близ Верже Дозье, Ивовый Прут (так местные называли это местечко). Затем она приходила сюда чаще, а после каждый день скрывалась жарким днем в тени приглянувшейся ивы.

Бланка читала вслух, водя пальчиком по строчке, вдумываясь в каждое слово и представляя, что эти сонеты читает ей храбрый шевалье, вставший на левое колено. Тот, кто день-два да испросит ее руки и сердца.

Она настолько замечталась, что не заметила, как, облокотившись на берег, из воды ее слушал молодой незнакомец. Бланка взвизгнула и поспешно встала, прижавшись к стволу. От этого «взвизга», парень рухнул в воду.

― О, прелестная незнакомка, чьи волосы источают свет Солнца, простите мне мою наглость предстать перед Вашими сияющими очами в столь нагом виде, - незнакомец вновь показался из воды.

Бланка еще раз взглянула на гостя, приподняв правую бровь. Лицо приняло строгий и с тем нелепый вид. Парень красив, оценила она, и улыбка у него добрая, милая. И сам он милый, хорошенький, и бородка мне его нравится, может виконтик молоденький, или барончик новоявленный? А как сладко говорит, мне и сонеты не нужны.

― Однако Вам манер бы по набраться, знакомится следует начинать с представления имени.

― О, достойная, я в Вашем сердце сомневаться не могу, но хочу спросить, не смилуетесь ли над моею дерзостью. Мой глупый ум при виде Вас, теряет все моральные устои. Меня зовут Рожер Квистэро.

Она слегка хихикнула, прикрывшись книгой.

― Я Вас, Рожер, прощаю, но впредь, чем любоваться мной, отточите слог, он грубоват.

Определенно, мне он по душе. Если скажет, что-нибудь смешное, ей-богу, я засмеюсь сама, подумала девушка и присела снова, держась все-таки на расстоянии от берега.

― Я ошибся, свет надежды и лучезарной веры в доброту, сидящая под тенью ивы, что осмелился заговорить со столь воспитанной и умной девой. Мне стыдно, что не читал сонетов я известного Соле.

― де ле-Соле, - поправила Бланка.

― Моя неосведомленность лишь меня стыдит, пожалуй, отплыву подальше, оставив Вас наедине с любовными стихами, с которыми я смел Вас разлучить. Прощайте, совершенство…
Рожер отвернулся.

― Нет, постойте… - окликнула Рожера Бланка и потянулась вслед за ним, отбросив книгу.

Он широко и самодовольно улыбнулся, вкушая вкус легкой победы; от счастья даже прикрыл глаза, представляя, что же будет делать дальше…


― Она меня увидела и давай раздеваться, мол, иди ко мне, возьми скорей…

― Меня терзают сомнения по этому поводу, - перебил меня ворчун.

Что ему не вериться ни во что из моих слов?!

― Испугалась она! Как и любая девица на ее месте. В землю вжалась. А лучики так и скользят по листьям, светозарный лик подчеркивают. Прямо принцесса, не меньше. Я к ней подплываю…

― Она его побила, книгой, - вставил Пьер.

― Ты еще давай! Тоже мне, рассказчик! Смотри за дорогой, коней подстегни! – сказать, что я обиделся на обоих, было бы мало; мне кажется, готов был их разорвать в клочья, как тролль потрошит лесного путника.

― Ты про медальон рассказывай, а как нашел, меня не волнует, - напомнил Жан.

Канитель с обольщением не нравится ему. Ворчливая собака!

― Он достался ей от бабушки.

― Всё?!

― Что успела сказать.

― Прохвост!

[Тоги - Злобная Рыбка >>>]

Жан пнул меня под ребра и решил больше не разговаривать. Меж тем повозка уже свернула на Хандельстракт, и каменистая дорога сменилась не менее трясучей брусчаткой, доставшейся гиттам от их предков. Сама же Главная Торговая Дорога пустовала; лишь осины, тополя и клены сопровождали нас в живой изгороди, за которой стали проглядываться поля и луговые просветы пастбищ; небольшие, домиков в пять, деревушки; первые люди, усердно потевшие на заимках в бокажах, обнесенных густым кустарником полях.

Это наводило на хорошие мысли о том, что ни мне, никому из нас троих не нужно было гнуть в повинности спину в этот необычно жаркий день. Последний в апреле, и явно суливший недоброе.


Город нагревался, и вспотевшие ординаторы, словно мертвяки, коряво ходили и сипло дышали. Небенвюст весь представлял большой вздох, жаждущий свежего воздуха. Чтобы изгладить давящий зной, по стенам и галереям торопились миловидные девицы, возлюбленные ординаторов, с ведрами воды и черпаками. Стражники пили с вожделением, но обязательно благодарили. К этому обязывало не только уважение к девушкам, но и предвкушение сладкого Майского праздника, как и самого Зелень-месяца, последнего в Утро года по гиттскому календарю.

Под чистым небом на равнинах и бокахаж у стен города работало лишь солнце. Малочисленные крестьяне занимались тем, что на мулах доставляли в город очередные бочки с водой. Даже горны и меха, молоты и наковальни затихли. Кузнецы валялись в тени своих домов, стараясь меньше двигаться. Ткацкие цеха наоборот работали вдвойне, чтобы богатеи смогли прикупить очередной завес от наплодившихся в городе мух и слепней. Много работы было и крысоловам.

Я смотрел на это большими голубыми глазами. Затем у высоких ворот с башней над ними меня привлекли стражники. Они крутили головами, пытаясь отвернуться от дрянного запаха затхлой воды во рву и жуткого смрада из близлежащих выгребных ям. Эта помойная вонь чувствовалась уже на подступах к городу.

И как гитты собираются в такой грязи делать Майский праздник? Первое, что я подумал. Но потом задался другим вопросом. Если у гиттов праздник, то почему прево, по-ихнему бургомистр, не украсил стены, башни и вообще сам город. Небенвюст представал перед нами неким голым, неприветливым и заброшенным уголком мира, где царит траур и скорбь. Что в свете последних, неведомых нам, событий оказалось весьма буднично.

Все мои догадки были прерваны одним гнусавым вопросом:

― А как я проеду?

― Через ворота, дубина! Есть дорога, есть ворота, за воротами тоже есть дорога. Так что езжай по дороге, и не ошибешься, - пример мой скромной логики.

― Но там закрыто…

― Не мели чепухи! – на козлах из тента сперва показалась рыжая голова музыканта, а потом и весь он сам. На лице далеко проглядывалась недоуменность. – Что за чертовщина?!

― Так я был прав? – съязвила моя личность, самодовольно разлегшись среди вещей. – Город закрыт, а те два всадника – разбойники?

― Я не верю. Сейчас узнаем, птица, ты наша, вещая… - пробубнил Жан. Знает курица, от чьего петуха понесла.

Лишь повозка взъехала на откидной мост, как два надушенных помоями ординатора в один голос завопили, дескать, приказ: никого не пущать, мол, город закрыт и праздника не будет. Жан пытался своим не менее длинным, чем у меня, языком их уболтать. Оказалось тщетно. Приказ есть приказ, нарушение ведет к взысканию плетьми.

Так мы узнали порядки столицы Империи Гиттов. В наших землях с этим проще – не выплатил сумму в триста ливров за свободу – в лучшем случае смерть грозит. Обычно в этот момент я сглатываю. Что и сделал. Слишком тяжко жить под нависшей над тобой трехсотфунтовой печатью.

За все нужно платить, таков наш вполне совершенный мир. С деньгами ты - маркиз, а без денег – лишь от них зависим, словно раб.

Пьер готов был повернуть назад с одобрения музыканта, но придержал коней. Прямо между повозкой и ординаторами затопала моя босая натура в расписных штанах и цветастой куртке на шнуровке. Волосы я специально не убирал, но нашел среди вещей весьма потрепанный берет, и заломил его на бок. Гордо, словно шевалье, я упер кулаки в ремень:

― По какому праву, вы не желаете пускать столь дорогих гостей в ваш славный город накануне почтенного праздника?!

Оба оглядели меня с ног до головы и рассмеялись.

― Я – Рожер Квистэро!

― Таких… не можем пропустить, - пытался отдышаться тот, что шире.

― Я повторю: Кви ест эро. Что на вашем гиттсокм языке: герольд. И путь мы держим из земель эль’ейских тайно, где конт Анри де Шато-Лягле, шевалье маркиза Тьерри де Вьёгреталь, поручил доставить тайно послание для… впрочем, это тоже тайна.

― Ничего не знаю!

И носит же земля таких?! Согласен, грешен сам.

Попробуем иначе:

― Коль так, спорить мы не станем, но с этим ты умрешь. Так из-за чего весь город, словно тьмой окутан?

― Это может всякий знать. Ночью ныне, - ординатор наклонился ко мне, словно шепчет, и никто вокруг не видит, кроме сотен глаз, - некий Дитрих Тильке, у нас его еще прозвали некромантом, самого Великого Инквизитора, как это говориться, инквизитировал. Бургомистр в трауре, епископство в Соборе молятся, а среди людей молва пошла, что сбываются пророчества.

― Бабушкины сказки! – отмахнулся я.

― Они самые.

― Ты как со мной разговариваешь?! Я…

― Да, понял я, кто Вы! Герольд, и язык вам в зубы дан для этого. Так я говорю, что пророчество и зовется «Бабушкины Сказки».

― А в город пропустишь?

― Таких не можем пропустить!

― Почему?

― Ничего не знаю!

Мог бы не спрашивать… С этой же репликой на лице, на меня смотрел музыкант.

― Поехали, Рожер Квистэро, сии стражи пускать нас не хотят, и мирный договор с эль’еями не нужен им.

― Так вы за этим приехали… милости просим…

― Нет, страж, я дважды вас просил, а в третий - я не поеду. Прощайте гитты!

Сен Мари, укороти мне мой язык!

― Ах так, эль’ейские шуты… - заголосил ординатор перехватывая алебарду.


Небольшой палас Имперских казарм был заполнен благородным сословием, среди которых мелькало лицо нескольких эль’еев. В центре залы располагался испещренный ножами стол, накрытый несколькими картами. Стены украшали гербовые гобелены рода Ульрихбургов: зеленый щит, обремененный вздыбленной серебряной мантикорой. Под стрельчатым окном покоился сундук с оружием, у дубовых дверей фыркали от жары два граумантлера казарменной стражи Имперского Легиона. Знать обсуждала очередной турнир.

― Мы будем ради лицезреть присутствующих и их друзей в нашем скромном городе, так приветливо встречающих гостей в пятый раз.

― Нам же кажется, почтенный конт, что на сей раз турнир должен проходить на гиттской земле в знак дружбы между нашими народами, - произнес Тичко фон Брава – личный оруженосец сдающего права кайзера.

Гитты его поддержали.

― Послушайте и оцените, во сколько вашей казне это обойдется? У нас же все готово, и на вас лягут лишь дорожные издержки.

― Нет, это вы послушайте, почтенный конт, - вставил свое слово Лютвин фон Ульрихбург, гроссгерцог Великого Дома Кларраин и бургграф Мароненрохский, - Вы начинаете говорить, как член Гильдишей. Всем известно, что братец мой, давно зависим от нее и по уши в долгах. Но не стоит все же, влезать глазами в наши деньги и пересчитывать казну. Заботьтесь о своей казне. Однако я прошу прощения за столь дерзкий тон.

― Зная вас, уважаемый гроссгерцог, я вам прощаю выпад в мою сторону. И все же я настаиваю на турнире во Фладюоне.

― Чтобы мы все свои войска послали заграницу? – возмутился ландграф Цвишенфлюсский . – Империя останется беззащитной перед летрами и ломеями, с севера наседают мидгары. И вы предлагаете: покинуть страну в этот тяжелый момент?

― А так все эти войска вы пустите к себе…

― Тихо! – крикнул Лютвин, ударив ладонью по столу.
Дверь распахнулась, и в зал ввалился красный от усталости капитан.

― Измена! Измена! Эль’еи объявили войну!

― А что вы скажете на это, почтенный Анри, конт де Шато-Лягле?

― Клянусь Святой Девой Мари, ничего об этом не знаю, - в испуге от неожиданной новости промямлил белокурый эль’ей.

― Знает он, знает. Герольд его сказал, вести, говорит, везет, от него, - капитан указал на конта, - кому-то тайному. И ехали они тайно под видом актеров на праздник, якобы.

― Спасибо капитан, тебя наградят за преданность, - вновь заговорил брат кайзера. – Ловкий ход, Анри. Решил не войском взять, а хитростью. Прислал убийц на праздник, и сам приехал, как бы с мирной целью. А приказ был отдан убийцам еще на родине? Так?!

Лютвин взял конта за грудки и хорошенько потряс. Ошарашенный обвинением, конт оцепенел и не в силах был оправдаться. Лютвин II, прозванный Братоненавистником, доказывал правоту свою:

― Решит моего братца убить, эль’ейский хвостатый пьяница! И время подобрал, и место. Да вот только некромант все дело испортил… Не убей он Великого Инквизитора, твой коварный план бы осуществился. То-то ты отстаивал Фладюон, еще и войска заманить решил в ловушку?! Взять!

Свирепый гроссгерцог оттолкнул Анри к страже, и те тут же поддели его за руки и наклонили вперед.

― Увезти в казематы, пусть посидит пока там!

― Лютвин!

― Не мешай мне, фон Брава, за родного братца стою, за тебя работу делаю…

― Братец мой, напрасно я тогда оставил тебе Престол, - тихо добавил он, когда все разошлись, затем велел позвать писаря.

― Пиши: Сим посланием свергаю…

Сообщение отредактировал Тоги - Злобная Рыбка - 14-08-2006, 0:46