А учили меня летать..., Halt mich - mein Leben - halt mich...

[Эфа >>>]

А ведь я не идиотка, я самая настоящая дура!

хех... а разница?
*и вообще, ми слово "идиотка" не нравится, но ми об этом тактично умолчит... *

которая не умея и не любя плакать, ни разу бы так

"которая, не умея"

если кому-то приятно становится свидетелем ее беды – пусть становятся.

я бы убрала второе "становятся", ибо повтор...

Вместо того чтобы отвернуться, Аня засмеялась

"вместо того, чтобы отвернуться"

Девушка и парень, немолодая женщина с авоськами, пожилой мужчина – случайные люди, просто такие же, как и Аня – ждущие авто тени попятились

1) а точно - "авто"? может, все-таки "автобус"?...
2) на счет знаков, в частности "тире"... что-то с ними очень странное получилось) мне кажется, было бы луше так:
"...пожилой мужчина – случайные люди, просто такие же, как и Аня, ждущие авто тени, - попятились..."


воть...
мурк

[Аурелика де Тунрида >>>]

Разболелась голова. Хотелось домой, но проклятая маршрутка и не думала подъезжать. Аня чувствовала, как холодные ручейки черных от туши слез просачиваются сквозь пальцы и пачкают ладони, но она не могла унять плача, как не могла унять и разрывающегося от частых, совсем не ритмичных ударов сердца. В такие моменты человек уже не задумывается над тем, как он сейчас выглядит и что чувствует; наверное, подобное существование на грани безумия и есть самая настоящая жизнь – та, что обычно проживают цветы на подоконнике и собаки, которым не ведомы не сердечные муки, ни муки духовные… Сейчас Аня готова была отдать многое, лишь бы не позволить закончится этому мигу. Но все в этом мире конечно. Ослепляя белым светом фар, подъехала «единица». Всхлипнув в последний раз, Аня подобрала полы развевающегося на ветру плаща и скользнула в маршрутку. Кто-то на остановке бросил ей вслед «ненормальная», но Аня ничего уже не слышала…Захлопнулась дверь, взывал двигатель, «газель» тронулась с места…
«…Sors salutis
Et virtutis
Michi nunc contraria
Est affectus
Et defectus
Semper in angaria
Hac in hora
Sine mora
Corde pulsum tangite…»




«Всему свое время… Время рождаться и время умирать; время насаждать и время вырывать посаженное. Время убивать и время врачевать, время молчать и время говорить. Время искать и время терять, время любить и время ненавидеть; время войне и время миру» Книга Екклесиаста. 3; 1-8

Проснулась Аня с чудовищной головной болью как от похмелья; хотя девушка ничего и не пила, да и к спиртному относилась, мягко говоря, прохладно, она не могла поверить, что это отвратительное состояние – всего лишь последствие давешней истерики, приключившейся на автобусной остановке. Аня почувствовала укол совести – какой черт дернул ее вести себя подобным образом. Она никогда не была особо чувствительной, и уж тем более склонной к истерикам. Но видимо ожидание возвращения того, кто вернуться не обещал и что страшнее – не собирался - брало свое. Глаза, покрасневшие от слез, саднили; лицо опухло – Ане страшно было подходить к зеркалу, она знала, какое чудовище отразиться на поверхности посеребренного стекла, и все же женская натура снова одержала верх. Скривившись от боли, пульсирующей где-то глубоко под кожей висков, Аня сползла с кровати – старой, скрипящей при каждом движении и этим невыносимо раздражавшей. Ступни обжег колючим холодом ореховый паркет. Девушка инстинктивно сжалась – судорога прошлась по телу, остудив кровь и заставив сердце протестующее екнуть в груди. Кое-как поборов желание вернуться в теплую, хотя и одинокую постель, Аня поднялась на ноги. Одернула черную ночную рубашку и, ежась от холода, приблизилась к темно-коричневому трельяжу, стоявшему у самого окна и мешавшему дневному свету проникать в комнату, отчего в спальне в любую, даже самую солнечную погоду стоял вязкий, липкий полумрак. Аня не хотела ничего менять. Подруги часто говорили ей, что ее комната похожа на монашескую келью – такая же темная, убогая и негостеприимная, но девушка не обращала на это излишнего внимания, разумно полагая, что выбор мебели для собственного жилища – исключительно ее дело, и уж никак не подруг, которым только того и надо, что покритиковать да обидеть. Будь Аня чуточку посмелее она бы с удовольствием выкрасила стены в черный цвет, повесила бы на окна тяжелые бархатные шторы в тон стенам и жила бы припеваючи в этой черной комнате. Но девушке не хватало духа осуществить задумку, а, может быть, мешала лень, или безразличие ко всему… Да, скорее всего причина была в последнем…

[Горация >>>]

Наконец-то я и до тебя добралась!
Критиковать ничего не стану, здесь уже и до меня немало отмечено. Но скажу, что прочитала с удовольствием, особенно второй рассказ (как я поняла, он еще не закончен) с непонятным, видимо немецким названием и, не менее непонятным эпиграфом! Может это я поймала настроение этого рассказа, или сам рассказ пришелся впору моему настроению... не знаю. Но что-то в нем цепляет)

Но когда у тебя нет не единой победы, приходится гордиться поражениями.

Нет в мире вещи страшнее пустоты.

вот это особенно понравилось)
В общем, жду продолжения!

[Аурелика де Тунрида >>>]

Собственный внешний вид привел Аню в шок, выглядела она не просто плохо, а паршиво – опухшее лицо приобрело нездоровый красноватый оттенок, обветренные губы потрескались, серые глаза зло смотрели на мир из-под зудящих, отяжелевших век. Захотелось разбить зеркало. На место отчаянию пришла злоба: холодная, всепоглощающая, сводящая скулы и заставляющая ныть стиснутые до ломоты зубы. Девушка с силой сжала кулаки: острые ногти, покрытые облупившимся бордовым лаком, впились в нежную кожу ладоней и без труда пропороли ее – теплые струйки крови склеили пальцы. Аня зарычала – совсем по-звериному…
Она редко жалела себя, но в те моменты, когда эта самая жалость подтачивала выпестованное годами холоднокровие, девушка готова была растерзать себя; жалость потихоньку превращалась в ненависть, которую не мог заглушить голос разума, твердивший, что самобичевание ни чем не лучше презренной меланхоличной жалости, что так часто обуревает отвергнутых девиц. Сейчас Аня смотрела в зеркало, наблюдая за тем, как бледнеет ее лицо, а на скулах вспухают дрожащие желваки. Отвратительное состояние. Аня опустила слезящиеся глаза – плакать от злости было невыносимо. Пожалуй, такой разбитой она не чувствовала себя еще никогда. Ненависть к себе, ненависть к собственной слабости и не способность признать поражение сыграли с девушкой скверную шутку – она поняла, что безнадежно увязла в пучине неконтролируемой апатии. Мысль о смерти уже не грела и не казалась желанным избавлением. Аня равнодушно разглядывала небольшие маникюрные ножницы, забытые на столешнице. Острые металлические концы заигрывающе поблескивали, манили своей доступностью. Девушка лишь усмехнулась, понимая, что все равно не притронется к ним, а если и притронется, ей не хватит смелости проткнуть (не порезать) вены на запястьях, что так завораживающе пульсировали под бледной тонкой кожей. Синеватые струны, натянутые от напряжения, трепетали в ожидании прикосновения холодного металла, способного заставить их петь – в первый и последний раз… Нет, сегодня Песни Смерти не дано было зазвучать.
Аня с хрипом втянула в легкие воздух и вернулась в кровать, залезла под одеяло, свернулась калачиком и закрыла глаза. Она не собиралась спать, но и бодрствовать тоже не могла. Лучше просто полежать в тишине, придаваясь пусть и не самым приятным, но все-таки освежающим душу воспоминаниям… А думала она о Саше, которого, кажется, уже успела разлюбить за вчерашний вечер, но забыть так и не смогла. И не сможет, потому как последняя любовь не забывается никогда и в этом она может соперничать с первой – самой бурной, но и самой короткой. Свою первую любовь Аня не помнила, а может просто не хотела… Рыжая кошка Софья прыгнула на постель. Девушка встрепенулась, но оборачиваться, или прогонять любимицу не стала. Наверное, эта полукровка – помесь ангорской и дворовой – была единственным во всем свете существом, готовым разделить горе Ани, не ища при этом выгоды для себя. Кошка по-хозяйски прошлась вдоль кровати, для приличия мяукнула и улеглась у ног девушки, заурчала. Аня невольно улыбнулась. «Хоть кому-то я еще не безразлична, - думала она. – А говорят, что кошки не преданы… Глупости. Впрочем, те же люди утверждают, что существует любовь… А это уже смешно…»
Впрочем, долго наслаждаться покоем Ане не пришлось. В дверь постучали: громко, нетерпеливо, точно при пожаре. Обычно так стучат гонцы, принесшие не самые добрые известия, в надежде на то, что скорость передачи донесения хоть как-то облегчит их нелегкую судьбу. Ведь вестников несчастья принято вешать. Аня знала, что даже будь ее воля, она не смогла бы никого повесить, хотя и очень этого желала.
Поборов сковывающую мышцы лень пополам с меланхолией, девушка выбралась из постели, растревожив Софью, нехотя спрыгнувшую на пол и засеменившую к двери мелкими, но быстрыми шажками…
- Как я тебя понимаю, киса, - вслух проговорила Аня. – Никто не любит, когда их прогоняют с насиженного места… Но что поделать! Сдается мне, пришла наша колдунья…